Медиа-архив Андрей Тарковский


  Медиа-архив
  Новости
  Тексты
  Аудио
  Видео скачать
  Видео смотреть
  Фотографии
  Мероприятия
  Тематический раздел
  Авторы
  Магазин
  Баннеры


  Электронная почта









Тексты » Николай Болдырев «Жертвоприношение Андрея Тарковского» » Ты должен измениться (3)

Ты должен измениться (3)



       В каждом большом художнике есть зерно «культурного гражданина» и есть зерно Пришельца, чужака, иномирянина. В Тарковском этот диалог, переходивший временами в конфликт и прямое восстание, был ярко выражен, он длился и нарастал. И если, с одной стороны, этот конфликт созидал мощнейшее напряжение внутри его лент, то с другой — он разрушал запасы сил и плоть художника, приведя его к ранней смерти. Черты «Пришельца» в Тарковском были очевидны. Воспитанный в европейской системе координат, он все интенсивнее ощущал свое сродство с культурой Востока (в юношеском инстинктивном порыве к востоковедению что-то неосознанно сказалось), с его глубинной укорененностью в духовном, с его магической «иномирностью». Так что по ностальгическим, все усиливающимся притяжениям Тарковский явственно сближается с той стихией, что определялась, скажем, японской и китайской средневековой поэтикой (его восхищенные ссылки на хокку постоянны), средневековой живописью и музыкой, добаховскими композиторами и Бахом, древнерусскими фресками и иконописью, даосскими и дзэнскими поэтическими трактатами. Именно здесь потенции и «корни» своеобразия его метода, того странного «витамина», который очевиден. И хотя отсылок к реалиям мировой культуры в его фильмах немало (за эту «культурную символику» интеллигентское, «образованское» сознание зрителя как раз и стремится частенько уцепиться, как за костыли), все же Тарковский не интерпретатор культуры: он создатель своего собственного подхода к реальности.
       В основе его метода — отречение от болтающей сущности ума, отказ от ложного интеллектуализма и связанного с ним символизма, «метафоричности», «знаковости» и т.п. Отказ от эстетики эмоциональной и «импрессионистической» жизни. Отказ от идеологических и мировоззренческих концепций[*]. Отказ от психологизма, от сюжетности... Что же остается? Остается медитация.
       Жизнь (которая есть самый иератический, священный текст) не символична, она есть, вот она, она течет, она протекает, она неостановимо движется в уникальности каждой минуты. И истечение каждого атома вещества не просто неповторимо, но и ни с чем не сравнимо.
       Медитация[**] не может свершаться, если сознание остается растормошенно-любопытствующим и суетно-«исследовательским». Если мы «интерпретируем» человека, то мы его не видим и не слышим. Увидеть друг друга мы можем, лишь забыв о своем якобы знании этого конкретного человека. Отброшенное знание с системой заготовленных критериев дает свершиться, начать свершаться энергии незнания, что уже само по себе позволяет созерцаемому лицу войти в сферу его собственной автономной свободы.
       Насколько близко подошел Тарковский к дзэнскому пониманию мира как потока, насыщенного магической силой, потока, который следует постигать целостно, интуитивно-целомудренно, не натравливая свой ум на его патологоанатомическое «вскрытие», хорошо видно по его выступлению в 1984 году в Лондоне со «Словом об Апокалипсисе». Случай удивительный. «Откровение Иоанна Богослова» — книга, почитаемая суперсимволической, сплошь состоящая из загадочных образов, а Тарковский предлагает прочесть эту таинственную книгу, «самое великое поэтическое произведение, созданное на земле», выключив остроумие, прочесть ее «по-детски». «Мы привыкли к тому, — говорил он в лондонской церкви, — что «Откровение» толкуется, что его истолковывают. Это как раз то, чего, на мой взгляд, делать не следует, потому что «Апокалипсис» толковать невозможно. Потому что в «Апокалипсисе» нет символов. Это образ. <...> Он имеет бесконечное количество возможностей для толкования. Он как бы выражает бесконечное количество связей с миром, с абсолютным, с бесконечным. «Апокалипсис» является последним звеном в этой цепи, в этой книге — последним звеном, завершающим человеческую эпопею, в духовном смысле слова... »
       И — ближе к финалу: «В незнании человеческом есть надежда. Незнание — благородно. Знание — вульгарно».
       А далее идет совсем «детский» пассаж: — «И теперь я задаю себе вопрос: что я должен делать, если я прочел «Откровение»? Совершенно ясно, что я уже не могу быть прежним не просто потому, что изменился, а потому, что мне было сказано: зная то, что я узнал, я обязан измениться».
       Настоящий художник, по Тарковскому, хотя бы немного, но преобразует себя в художественном акте, и вот тогда-то произведение и становится способным изменить что-то в другом. Книга или фильм, ничего в нас не меняющие, пустотны. Этот финал речи напомнил мне финал стихотворения Райнера Мария Рильке «Архаический торс Аполлона», где автор описывает впечатление от античного шедевра — безголового торса, который тем не менее созерцает нас каждой точкой своей поверхности. Без этого торс был бы страшен.

Иначе б искаженностью прозрачных сил
он в каменном обрубке бы на нас давил,
а не мерцал бы, как у барса блестки ворса,
и свет не шел бы изнутри, где плотью быть —
звездой лучиться: каждой точкой торса
в тебя глядит. Ты должен свою жизнь переменить.

       Та же необъяснимая связь «звездного» нас созерцания и этического зова, почти призыва. Но так ли уж это необъяснимо? Каков сегодня реальный путь к глубинному самоизменению, если не принимать во внимание вероисповедальных обетований, связанных с идеологией? Медитация.
       И вот можно с полным правом утверждать, что Тарковский совершил нечто невероятной важности: он изобрел новый жанр — кинофильм как медитацию. Это и стало мощнейшим и решающим его вкладом в нашу культуру. Но не только в нее — в личную жизнь каждого из тех, кто бессознательно-интуитивно причисляет себя к незримой «церкви Тарковского».
       И суть этой «веры Тарковского», конечно же, не в утонченности эстетических восприятий и «вибраций», а в неостывающем импульсе изменения, внутренних перемен, прорыва в неизвестность самого себя. Именно это было главной жаркой, главной ностальгической нотой Тарковского. Эту тайну абсолютной необходимости жить в пространствах собственной неизвестности Тарковский не просто обнаруживал, но исследовал в себе и в своих все более устремлявшихся в эту даль картинах. Это чувствовали самые чуткие, немногие. Александр Сокуров, младший друг, один из немногих, кто умел слышать внутреннего Тарковского: «Андрей Арсеньевич слишком рано ушел от нас. Его земная жизнь была тяжелой. И, возможно, он был на пороге величайшего художественного открытия, изменившего бы всех нас. Но почему он был остановлен? А если смертью наказан, то за что?..» (1997)[***].
       Разве не поразительна здесь совершенно иррациональная сила ожидания от Тарковского некоего гигантского трансформационного прыжка?

Примечания
       [*]Это заявление может показаться несправедливым, ибо начиная со «Сталкера» главные персонажи Тарковского пытаются сбивчиво и спонтанно излагать свой символ веры, цитировать даосскую премудрость и т.п. Однако на самом деле это всего лишь «идеологические шумы» внутри мощной координатной амплитуды, уходящей в «корневую» стилистическую систему безмолвия и безначально-безглагольного наблюдения за сущим. В пространстве молитвы, которой являются фильмы Тарковского, все «концептуальные» или философские начатки исповедей есть разновидность «природного иероглифа» (в том числе человеческого) либо природной музыки, подобной шуму дождя. И что важнее для общего музыкального «итога» картины — неизвестно. Боюсь, впрочем, что как раз важнее шум дождя, или потрескиванье свечи у каменной осыпи, или шелест развешанных простыней и штор в доме детства Алексея.
       [**]Надо ли говорить, что на всем протяжении этой книги мы понимаем слово «медитация» не в европейском его, но в восточном смысле. Важность такого разграничения очевидна.
       Восточное (и в данном случае индуистско-дзэнское) понимание медитации прямо противоположно европейскому. Дзэнская медитация есть процесс, в котором выключено мышление (размышление) как направленный поток мыслей; всякий намек на вербализацию или любой иной способ «описания мира», его «осмысления» разрушает медитацию. Дзэнская медитация есть созерцание мира «бессмысленным взором новорожденного теленка»... Подробнее о дзэн, являющемся тайным нервом и сутью поэзии Тарковского, см., например, в книге: Антология дзэн / Сост. и комм. Н.Ф. Болдырев. Челябинск, 2004. Там же — раздел о феномене «русского дзэн».
       [***]Не желая придавать книге характер научного исследования, автор старался не перегружать текст отсылками и сносками. Список важнейших источников и исследований см. в конце книги. — Н. Б.

Система Orphus





«Вернуться к оглавлению Ты должен измениться (4) »

  © 2008–2011, Медиа-архив «Андрей Тарковский»