Медиа-архив Андрей Тарковский


  О проекте
  Новости
  Тексты
  Аудио
  Видео скачать
  Видео смотреть
  Тематический раздел
  Магазин


  Электронная почта









Тексты » Хроники «Сталкера» » Аркадий и Борис Стругацкие. Сценарий «Машина желаний» (продолжение)


Аркадий и Борис Стругацкие. Сценарий «Машина желаний» (продолжение)



        Тумана больше нет.
        Слева от насыпи расстилается до самого горизонта холмистая равнина, совершенно безжизненная, погружённая в зеленоватые сумерки. А над горизонтом, расплываясь в ясном небе, разгорается жуткое, спектрально чистое зелёное зарево — неземная, нечеловеческая заря Зоны. И вот уже тяжело вываливается из-за чёрной гряды холмов разорванное на несколько неровных кусков раздутое зелёное солнце.
        — Вот за этим я тоже сюда пришел... — сипло произносит Антон.
        Лицо его зеленоватое, как и у Профессора. Профессор молчит.
        — Не туда смотрите, — раздаётся голос Виктора. — Вы сюда смотрите.
        Антон и Профессор оборачиваются.
        Справа от насыпи тоже тянется холмистая равнина, но вдали виднеются какие-то строения, торчит церквушка, среди холмов видна дорога. Насыпь здесь изгибается широкой дугой, и от последнего вагона, где стоят наши герои, хорошо видна голова состава. Этим составом доставлена была сюда когда-то танковая часть. Но что-то случилось там впереди: тепловоз и первые две платформы валяются под откосом; несколько следующих стоят на рельсах наперекосяк — танки с них сползли и валяются на боку и вверх гусеницами на насыпи и под на-сыпью. Десяток-другой машин удалось, видимо, благополучно спустить под насыпь; видимо, их даже пытались вывести на дорогу, но до дороги они так и не дошли — остались стоять между дорогой и насыпью небольшими группами, пушками в разные стороны, некоторые почему-то без гусениц, некоторые вросшие в землю по самую башню, некоторые наглухо закупоренные, а некоторые — с настежь распахнутыми люками. Это было похоже на поле танковой битвы, но там были не сгоревшие остовы, не искорёженные взрывами металлические коробки — машины были целы, если не считать сорванных гусениц у некоторых. Целы и безнадежно мертвы.
        — А где же... люди? — тихо спрашивает Антон. — Там же люди были.
        — Это я тоже каждый раз здесь думаю, — понизив голос, отзывается Виктор. — Я ведь видел, как они грузились у нас на станции. Я тогда ещё мальчишкой был. Тогда все ещё думали, что пришельцы нас завоевать хотят. Вот и двинули этих... стратеги... — Он сплёвывает. — Никто ведь не вернулся. Ни одна душа. Углубились. Ну, ладно. Значит, общее направление у нас будет вон на ту церквушку... — Он протягивает руку, указывая. — Но вы на неё не глядите. Вы под ноги глядите. Я вам уже говорил и скажу ещё раз. Оба вы дерьмо, новички. Без меня вы ничего не стоите, пропадёте, как котята. Поэтому я пойду сзади. Идти будем гуськом. Путь прокладывать будете по очереди. Первым пойдёт Профессор. Я указываю направление — не отклоняться, вам же будет хуже. Берите рюкзаки.
        Когда они разобрали и подняли на плечи рюкзаки, Виктор снял дрезину с тормоза и, навалившись, сдвинул её с места. Дрезина сначала медленно, потом всё набирая скорость, постукивая всё чаще на стыках, катится обратно. Все провожают её взглядом.
        — Пошла старуха, — с какой-то нежностью произносит Виктор. — Даст бог, ещё послужит... Так, Профессор, первое направление — вон тот белый камень. Видишь? Пошёл.
        Профессор первым начинает спускаться с насыпи. Отпустив его на пяток шагов, Виктор командует:
        — Как тебя... Антон! Пошёл следом!
        И, подождав немного, начинает спускаться сам.

        Зелёное утро Зоны закончилось, растворилось в обычном солнечном свете.
        Они уже довольно далеко отошли от насыпи и медленно, гуськом поднимаются по склону пологого холма. Насыпь отсюда видна как на ладони.
        Что-то странное происходит там, над поверженными танками, над разбитыми платформами, над опрокинутым тепловозом: словно бы струи раскалённого воздуха поднимаются над этим местом, и в них время от времени вспыхивает и переливается яркая клочковатая радуга.
        Но они не смотрят туда. Профессор идёт впереди и перед каждым шагом настороженно высматривает место, куда поставить ногу. Антона мучает плохо уложенный рюкзак, но и он не вертит головой, хотя смотрит не столько под ноги себе, сколько под ноги Профессору. Дистанцию он соблюдает плохо, но Виктор пока молчит. Взгляд его с привычной автоматической быстротой скользит от собственных ног к затылку Антона и затылку Профессора, вправо от Профессора, влево от Профессора и снова к себе под ноги.
        Профессор добирается до вершины холма, и Виктор сейчас же командует:
        — Стой!
        Профессор замирает на месте и осторожно приставляет поднятую было для следующего шага ногу. Они сбиваются в кучку, смотрят вниз. Ниже по склону, метрах в тридцати-сорока лежит обширная проплешина, начисто лишённая растительности, гладкая и даже отсвечивающая на солнце, как мутное стекло.
        Посередине её красуется что-то вроде большой металлической лепёшки, в которой только по вдавленным в проплешину лопастям можно узнать остатки вертолёта.
        — Господи, — произносит Антон, вытирая со лба пот. — Что это с ним?
        — Гравиконцентрат, — объясняет Профессор.
        — Как вы сказали?
        — Заткнитесь, — говорит Виктор.
        Прищуренными глазами он внимательно разглядывает проплешину и её окрестности. Он колеблется. Потом решительным движением запускает руку в набедренный карман и извлекает несколько гаек.
        — Это область повышенной гравитации, — вполголоса втолковывает Профессор Антону. — В этом месте сила тяжести в тысячи раз выше обычной...
        Антон пораженно цокает языком, но, судя по всему, не очень хорошо понимает, о чём идет речь.
        Виктор, нешироко размахнувшись, бросает гайку. Описав высокую дугу, она падает в десятке метров впереди.
        — Идите за мной, — произносит Виктор. — Шаг в шаг.
        Остановившись на месте падения гайки, он бросает вторую, целясь правее края проплешины. Несколько первых метров гайка летит по обычной дуге, а потом словно кто-то невидимый срывает её с траектории, и она вкось, со страшной скоростью уходит влево по прямой и врезается в почву в метре от края проплешины.
        — Ага! — удовлетворённо говорит Виктор. — Расползлась жаба.
        И он бросает следующую гайку ещё правее от проплешины. На этот раз гайка летит, как ей положено, и падает в тридцати шагах впереди.
        — За мной, — командует Виктор. — Шаг в шаг.
        Они переходят на место падения третьей гайки, причём Антон следует за Профессором в ногу, прижимаясь грудью к его рюкзаку и опасливо косясь влево, на страшную проплешину.
        Виктор кидает следующую гайку, забирая ещё правее.

        Проплешина осталась позади и выше.
        — Теперь впереди Антон, — распоряжается Виктор. — Вон тот кустик видишь?
        Профессор трогает его за рукав.
        — Простите, Виктор. Могу я вас попросить...
        — Ну?
        — Разоритесь на одну гайку. Бросьте в самый центр.
        — Зачем это тебе? — осведомляется Виктор подозрительно.
        — Просто я хочу посмотреть. Никогда этого не видел. Только в кино.
        — Хм... Что ж... Так ведь она до центра и не долетит, наверное...
        — А вы киньте повыше.
        Виктор выбирает гайку покрупнее и, размахнувшись, изо всех сил швыряет её вверх в сторону проплешины. Им удается проследить полет гайки только до верхней точки траектории. Потом она исчезает, в то же мгновение раздаётся громовой удар, и они хватаются друг за друга, потому что земля сильно вздрагивает под ногами, а по проплешине и раздавленному вертолёту словно бы проходит какая-то рябь. Некоторое время все трое молчат. Затем Виктор произносит с досадой:
        — Черт бы тебя драл с твоими опытами... Что тут тебе — институт, что ли, в самом деле? И я тоже, дурак битый, за тобой... Эй, как тебя... Антон! Направление на тот кустик — марш!

        ...Ведёт Антон. Профессор, идеально выдерживая дистанцию и глядя себе под ноги, идёт за ним. Виктор, ни на секунду не переставая смотреть по сторонам и под ноги, говорит в спину Профессору:
        — У нас эту штуку называют «комариная плешь», а у вас как-то по-другому?
        — Гравиконцентрат.
        — И что это, по-вашему, такое, по-научному?
        — Участок повышенной...
        — Да нет. Не о том речь. Откуда это взялось? Как она работает?
        — Этого никто не знает, — говорит Профессор.
        — Вот и у нас никто не знает... А сколько народу на этих плешаках приковалось! Особенно в первое время. Каждый дурак думал: обойду, дескать, ее стороночкой, а его как швырнёт на бок, и либо сразу расплющит, либо ещё хуже, так и подыхает с голоду прикованный... — Совершенно механически он вытягивает в сторону левую руку и вдруг кричит:
        — Стой
        Профессор послушно замирает, а Антон делает ещё пару шагов и оборачивается, очень недовольный. Виктор стоит неподвижно, полузакрыв глаза, и шевелит пальцами вытянутой руки, словно что-то ощупывая в воздухе.
        — Ну, что там ещё, шеф? — брезгливо осведомляется Антон.
        Виктор осторожно опускает руку и бочком-бочком придвигается ближе к Профессору. Лицо его напряжённое и недоумевающее.
        — Не шевелитесь... — хрипло говорит он. — Стоять на месте, не двигаться...
        Антон испуганно озирается, втянув голову в плечи.
        — Не шевелись, дурак! — севшим голосом шипит Виктор.
        Они стоят неподвижно, как статуи, а вокруг — мирная зелёная травка, кусты тихонько колышутся под ветерком, и над всем этим яркое ласковое солнце. Потом Виктор вдруг говорит на выдохе:
        — Обошлось... Пошли. Нет, погоди, перекурим.
        Он присаживается на корточки и тянет из кармана пачку с сигаретами. Губами вытягивает сигарету и протягивает пачку Профессору, который присаживается рядом. Антон спрашивает с раздражением:
        — Ну хоть подойти-то к вам можно?
        — Можно, — отзывается Виктор, затягиваясь. — Подойти можно. Подойди. — Голос его крепнет. — Я тебе что говорил? (Антон останавливается на полпути.) Я тебе что говорил, дура? Я тебе говорю «стой», а ты прёшься, я тебе говорю «не шевелись», а ты башкой вертишь... Нет, не дойдёт он, — сообщает Виктор Профессору.
        — У меня реакция плохая, — жалобно говорит Антон. — С детства. Дайте сигаретку, что ли...
        — А реакция плохая — сидел бы дома, — говорит Виктор и протягивает ему пачку.
        Они прежним осторожным аллюром движутся вдоль поваленной изгороди: Профессор — Антон — Виктор. Солнце уже поднялось высоко, на небе ни облачка, припекает. Слева — изгородь, справа — канава, наполненная чёрной стоячей водой. Очень тихо: не слышно ни птиц, ни насекомых. Только шуршит трава под ногами.
        Антон приостанавливается, вытирает со лба пот, подбрасывает спиной рюкзак, прилаживая поудобнее, и засовывает большие пальцы за лямки. Через несколько шагов он начинает насвистывать, ещё через несколько шагов наклоняется, подбирает прутик и идёт дальше, похлопывая себя прутиком по ноге.
        Виктор тяжелым взглядом наблюдает за его действиями. И когда Антон принимается своим прутиком сшибать пожухлые цветочки справа и слева от себя, Виктор достаёт из кармана гайку и очень точно запускает её прямо в затылок модному писателю. Веселый свист обрывается тоненьким взвизгом, Антон хватается за голову и приседает на корточки, согнувшись в три погибели. Виктор останавливается над ним.
        — Вот так вот оно и бывает, — говорит он. — Только вот взвизгнуть ты на самом деле не успеешь... В штаны не наложил?
        Антон медленно распрямляется.
        — Что это было? — с ужасом спрашивает он, ощупывая затылок.
        — Это я тебе хотел показать, как бывает, — объясняет Виктор. — Неужели и тут не понял? Ну что, по морде тебе дать? Самоубийца...
        — Не надо, — отвечает Антон, облизывая губы. — Понял.

        Они бредут через свалку, по слежавшимся грудам мусора, мимо облупленных и ржавых ванн, расколотых унитазов, мимо покорёженных автомобильных кузовов... блестит битое стекло, валяется мятый электрический самовар, кукла с оторванными ногами, рваное тряпьё, россыпи ржавых консервных банок...
        Впереди опять идет Антон, лицо у него злое и напряжённое, губы кривятся. Он шепчет сквозь зубы:
        — Опять дерьмо... и опять дерьмо... и всюду дерьмо... и даже здесь дерьмо... дерьмо, и только дерьмо, и ничего, кроме дерьма, и да поможет мне бог! Аминь.
        Посвистывает ветер, катит мятую бумагу, вздымает клубочки пыли. На небе появились облака, они временами закрывают солнце.
        Идёт Профессор, сосредоточенно глядя себе под ноги. Лицо у него спокойное и даже какое-то умиротворённое. Он меланхолически декламирует вполголоса:
        — Кто знает, что ждёт нас? Кто знает, что будет? И сильный будет, и подлый будет. И смерть придёт и на смерть осудит. Не надо в грядущее взор погружать... Не надо в грядущее взор погружать.
        Идёт Виктор. Он ничего не шепчет. Он работает: взгляд прямо, взгляд вправо, взгляд влево, взгляд вниз... Время от времени он поднимает над головой руку и снова шевелит пальцами, словно бы что-то ощупывая в воздухе. Очень не нравится ему эта свалка.
        И вот в равномерный шум ветра вмешивается новый, посторонний звук. Какое-то тиканье. Стрекотание какое-то. Виктор останавливается и наклоняет голову, прислушиваясь. Стрекотание постепенно усиливается, словно приближается.
        — Стой! — командует Виктор.
        Все замирают на месте. И вдруг слева, над кучками мусора возникает из ничего тёмный полупрозрачный вертящийся столб. Он похож на маленький смерч, но это не смерч. Он похож на «пылевого чёртика», но это и не «чёртик». Он неподвижно стоит, крутясь вокруг оси, над кучей битых бутылок, и от него исходит шуршащее металлическое стрекотание, как будто стрекочет гигантский кузнечик. Виктор, не шевелясь, только скосив глаза, наблюдает за ним. Призрачный столб вдруг сдвигается с места и, описывая замысловатую кривую, скатывается с кучи мусора и проходит между Антоном и Профессором.
        — Стоять! Стоять! Не шевелиться! — хриплым шёпотом кричит Виктор.
        Крутящийся столбик на мгновение задерживается возле Профессора и легко уходит вправо в заросли пыльных лопухов, тая, рассеиваясь, распадаясь на ходу. Стрекотанье, достигнув нестерпимо высокой ноты, обрывается.
        Все стоят неподвижно. А вокруг снова тишина, только посвистывает ветер и шуршит мятая грязная газета, обмотавшаяся вокруг ноги Профессора.
        — Вперёд, — говорит Виктор и прокашливается.
        Но двое впереди не двигаются.
        — Погодите, шеф, — говорит Антон. — Ноги что-то шалят...
        — Что это было? — спрашивает Профессор, не оборачиваясь.
        Антон нервно хихикает, а Виктор говорит:
        — Не знаю я... Было и прошло, и слава богу. Вперёд, вперёд! Скоро привал! — И шипит, озираясь: — Экое дрянное место!

        Они расположились в тени церквушки на окраине поселка. Виктор разливает в протянутые стаканчики спиртное. Все выпивают и принимаются за еду.
        — Как у вас аппетит, Профессор? — спрашивает Антон, с отвращением откусывая от крутого яйца.
        — Признаться, тоже неважно, — отзывается тот.
        — Пива бы сейчас, — вздыхает Антон. — Холодненького! В глотке пересохло.
        Виктор сейчас же разливает ещё по стопке. Он единственный из троих, кто ест и пьёт с аппетитом. Профессор осторожно спрашивает его:
        — Далеко нам еще?
        Виктор долго молчит, а потом угрюмо отвечает:
        — Не знаю.
        — А по карте?
        — А что по карте? Масштаба там нет. Стервятник обернулся за двое суток, так то Стервятник...
        — Кто это такой — Стервятник? — спрашивает Антон.
        Виктор усмехается, неторопливо закуривает.
        — Стервятник — это, брат, не нам чета. Последний из стариков. С первых же дней начал, меня водил, когда я подрос. Большой был человек. Ас.
        — А почему — был? — спрашивает Антон.
        Виктор продолжает, как бы не слыша вопроса.
        — И большая была сволочь. Сколько он новичков загубил! Уходили вдвоём-втроём, а возвращался один. Вот вам бы с ним сходить... — Он неприятно смеётся, переводя взгляд с Профессора на Антона и обратно. — А впрочем, досюда вы бы и с ним дошли. Ладно! — обрывает он себя. — Вы как хотите, а я прикорну. Да не галдите здесь. И из тени не выходите.

        Виктор спит, положив голову на рюкзак, а Профессор с Антоном, прислонившись спинами к кирпичной стене церкви, курят и беседуют.
        — А что с ним всё-таки случилось, с этим Стервятником? — спрашивает Антон.
        — Он был единственным человеком, который добрался до Золотого Круга и вернулся, — отзывается Профессор. — Легенда существует много лет, но Стервятник первый подтвердил эту легенду. Вернувшись, он в два дня невероятно, невообразимо разбогател... — Профессор замолкает.
        — Ну?
        — А потом вдруг повесился.
        — Почему?
        Профессор пожимает плечами.
        — Это какая-то тёмная история. Он собирался снова идти к Золотому Кругу, вдвоём с нашим Виктором. Виктор пришёл к нему в назначенное время, а тот висит, и на столе карта и записка с пожеланием всяческих успехов.
        Антон с сомнением смотрит в сторону похрапывающего Виктора.
        — А может быть, наш шеф его... того?
        — Всё может быть, — легко соглашается Профессор.
        Некоторое время они молча курят.
        — А как вы полагаете, Профессор, этот самый Золотой Круг — действительно Машина Желаний?
        — Стервятник разбогател. Он всю жизнь мечтал быть богатым.
        — И повесился...
        — И повесился. Тут нет никакого противоречия. Просто на самом деле человек никогда не знает, чего он хочет. Человек — существо сложное. Голова его хочет одного, спинной мозг — другого, а душа — третьего... И ни один человек не способен в этой каше разобраться.
        — Это верно, — говорит Антон. — Это очень верно вы говорите. Давеча вот я сказал вам, что иду сюда за вдохновением... Враньё это. Плевал я на вдохновенье...
        Профессор с любопытством смотрит на него. Антон, помолчав, продолжает:
        — Нет, это не объяснить. Может быть, и в самом деле за вдохновеньем. Откуда я знаю, как назвать то, чего я хочу? И откуда мне знать, что я действительно не хочу того, чего я не хочу? Это какие-то чертовски неуловимые вещи: стоит их назвать, и они пропадают... Как тропическая медуза — видели? В воде волшебный цветок, а вытащишь — комок мерзкой слизи... А вы тоже не знаете?
        — Не знаю. Знаю только, что надо многое менять, что так дальше продолжаться не может... Нет, не знаю. Иду за знанием.
        — Во многие знания — многие печали... — бормочет Антон.
        — Тоже верно, — со вздохом говорит Профессор. — Давайте считать, что я иду ставить эксперимент — чисто, точно, однозначно... Просто научный эксперимент, связанный с неким фактом. Понимаете?
        — Нет, — говорит Антон. — По-моему, фактов не бывает. Особенно здесь, в Зоне. Здесь все как-то выдуманно. Чья-то бесовская выдумка... Нам всем морочат голову. Кто — непонятно. Зачем — непонятно...
        — Вот и хотелось бы узнать: кто и зачем.
        — А кому это надо? Надо ведь совсем другое. Что толку, если вы и узнаете? Чья совесть от этого станет чище? Чья совесть от этого заболит? Чья душа найдёт покой от этого?
        Антон безнадёжно машет рукой и отбрасывает окурок. Потом он смотрит на сладко похрапывающего Виктора.
        — А он зачем идёт? Какие у него такие желания, что он не может их исполнить там, дома?
        — Не знаю, — медленно говорит Профессор. — Но ему очень надо добраться до Золотого Круга. Я давно его знаю, это интересный человек, необычный человек...
        — Не знаю, что в нём такого необычного, — возражает Антон, — но человек он надёжный, положиться на него можно. Он нас доведёт, такое у меня впечатление...
        Профессор искоса смотрит на него, лицо у него такое, словно он хочет что-то сказать, но раздумывает: стоит ли. Затем он аккуратно гасит окурок и устраивается прилечь.
        — С добычей вернулся — счастье, — говорит он вдруг. — Живой вер-нулся — удача. Патрульная пуля — везенье, а всё остальное — судьба.
        — Это ещё что за унылая мудрость? — озадаченно спрашивает Антон.
        — Фольклор.
        — А что из этого фольклора следует?
        — По-моему, — отвечает Профессор, — вы всё время забываете, друг Антон, что мы находимся в Зоне. В Зоне ни на кого нельзя полагаться.
        Антон нервно зевает и озирается.
        — Позвольте! — восклицает вдруг он. — Что за притча? Солнце — вон оно, а тень...
        — Что? — откликается Профессор. — А... Да. С тенями здесь тоже бывает... Давайте-ка поспим немного.
        Профессор и Антон спят под стеной церквушки. Виктор открывает глаза.
        Некоторое время лежит, прислушиваясь. Затем быстро и бесшумно поднимается, мягко ступая, выходит из тени и выглядывает из-за угла церкви. Шагах в ста перед ним начинается главная улица мёртвого посёлка, совершенно пустая, залитая весёлым ярким солнечным светом. Потом он так же бесшумно возвращается и останавливается над спящими. Какое-то время он внимательно разглядывает их по очереди. Лицо у него сосредоточенное, глаза прищурены, взгляд оценивающий. Наконец, покусав нижнюю губу, он негромко командует:
        — Подъём!

        Они вступили на гладкую улицу посёлка. Ведёт Антон. Дома по сторонам улицы наполовину обвалились, заросли колючкой, зияют выбитыми окнами.
        Уцелевшие стены покрыты пятнами и потёками. Но попадаются и абсолютно целые, новенькие с иголочки дома. Они кажутся только что построенными, чистенькими, с промытыми окнами, словно в них никогда никто ещё не жил. Словно они только ещё ожидают жильцов. Вот только с телевизионными и радиоантеннами на этих домах не всё ладно. Они обросли как бы рыжеватым растрёпанным мочалом, свисающим иногда до самой земли. Налетающие порывы ветра раскачивают эти странные лохмотья, и тогда слышится тихое электрическое потрескивание.
        Улица круто поворачивает, и Антон вдруг останавливается, поворачивается к своим спутникам и растерянно произносит:
        — Там машина какая-то... И двигатель у неё работает...
        — Не обращай внимания, — говорит Виктор. — Он уже двадцать лет работает. Лучше под ноги гляди и держись середины...
        Действительно, слышен звук работающего двигателя, и они проходят мимо стоящего у обочины совершенно новенького, как с конвейера, грузовика.
        Двигатель его работает на холостых оборотах, из глушителя вырывается и стелется по ветру синеватый дымок. Но колеса его по ступицы погружены в землю, сквозь приоткрытую дверцу и дно кабины проросла тоненькая берёзка.
        Они стоят посредине улицы перед новым препятствием. Когда-то, вероятно, в самый день Посещения, огромный грузовоз тащил по этой улице на специальном прицепе длинную, метрового диаметра трубу для газопровода. Грузовоз врезался в двухэтажный дом слева и обрушил его на себя, превратив в груду кирпичей. Труба скатилась с прицепа и легла слегка наискосок, перегородив улицу. Вероятно, тогда же сорвались и упали поперек улицы телеграфные и телефонные провода. Теперь они совершенно обросли рыжим мочалом. Мочало висит сплошным занавесом, перегородив проход. Пройти можно только сквозь трубу. Жерло трубы чёрное, закопчённое какое-то, и дом справа, на который оно открыто, весь обуглен, словно он горел пожаром, и не один раз.
        — Это что — сюда лезть? — спрашивает Антон, ни к кому не обращаясь.
        Труба длинная, двенадцатиметровая, и дальний конец её еле просматривается сквозь заросли мочала.
        — Прикажу, и полезешь, — холодно говорит Виктор. — А ну, принеси несколько кирпичей, — приказывает он Профессору.
        Профессор переходит улицу, набирает в охапку пяток кирпичей из разрушенного дома и молча складывает их у ног Виктора.
        — Ну-ка, отойдите. — Виктор берёт кирпич и, далеко отведя руку, швыряет его в жерло трубы, а сам отскакивает.
        Слышно, как кирпич грохочет и лязгает внутри трубы. Подождав немного, Виктор швыряет второй кирпич. Грохот, дребезг, лязг. Тишина.
        — Так, — произносит Виктор и медленными движениями отряхивает ладони. — Можно. — Он поворачивается к Антону. — Пошёл.
        Антон пытается улыбнуться, но у него только дергаются губы. Он хочет что-то сказать, но только судорожно вздыхает. Он достаёт из-за пазухи плоскую фляжку, торопливо отвинчивает колпачок, делает несколько глотков и отдаёт фляжку Профессору. Лицо у Профессора каменное. Антон вытирает рукавом губы и стаскивает рюкзак. Глаза его не отрываются от лица Виктора. Он словно ждёт чего-то. Но ждать нечего.
        — Ну? Всё остальное — судьба? — произносит он, и ему наконец удается улыбнуться.
        Он делает шаг к трубе, и тут Виктор берёт его за плечо.
        — Погоди, — говорит он. — Дай-ка ещё разок на всякий случай.
        Он стаскивает рюкзак, берёт в руки сразу три кирпича и с натугой швыряет их в жерло. Грохот, лязг... и вдруг что-то глухо бухает в глубине трубы. Со свистящим воем из жерла вырывается длинный язык коптящего пламени и ударяет в многострадальный обуглившийся дом. Дом снова загорается.
        — За мной! Быстро! — дико ревёт Виктор и, схватив рюкзак, ныряет в ещё дымящееся жерло.

        Они стоят у противоположного конца трубы, закопчённые, рваные, взлохмаченные. Рюкзаки валяются под ногами. Профессор тщательно протирает очки. Антон осторожно дует на обожженные ладони. Виктор, быстро стреляя по сторонам прищуренными глазами, сосёт окровавленный палец, торчащий из дыры в перчатке. Правый рукав комбинезона у него начисто сгорел, тускло отсвечивает серебристый материал панциря...
        — Ладно, — хрипло говорит он. — Одной жабой меньше...
        И снова они идут посередине улицы. Ведёт Профессор. Небо совсем закрылось облаками, тяжёлыми, низкими, медлительными. Здесь по сторонам улицы почти не осталось целых домов, а мостовая покрыта обширными цветными пятнами неправильной формы, которые они осторожно обходят.
        Они идут мимо бывшего дома, от которого остался только нижний этаж, а стен нет вовсе. По-видимому, здесь было какое-то учреждение: желтеют деревом шкафы, набитые папками, стоят канцелярские столы, а на столах — гроссбухи, счётные машины, на одном — пишущая машинка с заправленным листом бумаги. Вся эта обстановка выглядит так, как будто служащие несколько минут назад вышли на обеденный перерыв и скоро вернутся.
        Они уже почти миновали этот странный дом, как вдруг совершенно невероятный здесь, абсолютно невозможный здесь звук заставляет их остановиться и замереть в неподвижности.
        Звонит телефон.
        Медленно, со страхом, не доверяя собственным ушам, они оборачиваются.
        Телефон звонит — резкими, пронзительными звонками неравной длины. Он стоит возле пишущей машинки — маленький невзрачный аппарат серого цвета.
        Это первый случай за весь поход, когда старый профессионал Виктор явно и бесстыдно растерялся. Он совершенно не понимал, что происходит и как следует поступать.
        И тут Профессор вдруг, не говоря ни слова, широко шагая, устремляется к дому. Он взбегает по ступенькам крыльца, проходит между столами и берет трубку.
        — Алло! — говорит он.
        Квакающий голос в трубке раздражённо осведомляется:
        — Это два — двадцать три — тридцать четыре — двенадцать? Как работает телефон?
        — Представления не имею, — отзывается Профессор.
        — Благодарю вас. Проверка.

Система Orphus





«Вернуться к оглавлению Сценарий «Машина желаний» (окончание) »

  © 2008–2010, Медиа-архив «Андрей Тарковский»