Медиа-архив Андрей Тарковский


  О проекте
  Новости
  Тексты
  Аудио
  Видео скачать
  Видео смотреть
  Фотографии
  Тематический раздел
  Магазин


  Электронная почта









Тексты » Хроники «Сталкера» » Аркадий и Борис Стругацкие. Сценарий «Машина желаний» (окончание)


Аркадий и Борис Стругацкие. Сценарий «Машина желаний» (окончание)



        Они вступили на гладкую улицу посёлка. Ведёт Антон. Дома по сторонам улицы наполовину обвалились, заросли колючкой, зияют выбитыми окнами.
        Уцелевшие стены покрыты пятнами и потёками. Но попадаются и абсолютно целые, новенькие с иголочки дома. Они кажутся только что построенными, чистенькими, с промытыми окнами, словно в них никогда никто ещё не жил. Словно они только ещё ожидают жильцов. Вот только с телевизионными и радиоантеннами на этих домах не всё ладно. Они обросли как бы рыжеватым растрёпанным мочалом, свисающим иногда до самой земли. Налетающие порывы ветра раскачивают эти странные лохмотья, и тогда слышится тихое электрическое потрескивание.
        Улица круто поворачивает, и Антон вдруг останавливается, поворачивается к своим спутникам и растерянно произносит:
        — Там машина какая-то... И двигатель у неё работает...
        — Не обращай внимания, — говорит Виктор. — Он уже двадцать лет работает. Лучше под ноги гляди и держись середины...
        Действительно, слышен звук работающего двигателя, и они проходят мимо стоящего у обочины совершенно новенького, как с конвейера, грузовика.
        Двигатель его работает на холостых оборотах, из глушителя вырывается и стелется по ветру синеватый дымок. Но колеса его по ступицы погружены в землю, сквозь приоткрытую дверцу и дно кабины проросла тоненькая берёзка.
        Они стоят посредине улицы перед новым препятствием. Когда-то, вероятно, в самый день Посещения, огромный грузовоз тащил по этой улице на специальном прицепе длинную, метрового диаметра трубу для газопровода. Грузовоз врезался в двухэтажный дом слева и обрушил его на себя, превратив в груду кирпичей. Труба скатилась с прицепа и легла слегка наискосок, перегородив улицу. Вероятно, тогда же сорвались и упали поперек улицы телеграфные и телефонные провода. Теперь они совершенно обросли рыжим мочалом. Мочало висит сплошным занавесом, перегородив проход. Пройти можно только сквозь трубу. Жерло трубы чёрное, закопчённое какое-то, и дом справа, на который оно открыто, весь обуглен, словно он горел пожаром, и не один раз.
        — Это что — сюда лезть? — спрашивает Антон, ни к кому не обращаясь.
        Труба длинная, двенадцатиметровая, и дальний конец её еле просматривается сквозь заросли мочала.
        — Прикажу, и полезешь, — холодно говорит Виктор. — А ну, принеси несколько кирпичей, — приказывает он Профессору.
        Профессор переходит улицу, набирает в охапку пяток кирпичей из разрушенного дома и молча складывает их у ног Виктора.
        — Ну-ка, отойдите. — Виктор берёт кирпич и, далеко отведя руку, швыряет его в жерло трубы, а сам отскакивает.
        Слышно, как кирпич грохочет и лязгает внутри трубы. Подождав немного, Виктор швыряет второй кирпич. Грохот, дребезг, лязг. Тишина.
        — Так, — произносит Виктор и медленными движениями отряхивает ладони. — Можно. — Он поворачивается к Антону. — Пошёл.
        Антон пытается улыбнуться, но у него только дергаются губы. Он хочет что-то сказать, но только судорожно вздыхает. Он достаёт из-за пазухи плоскую фляжку, торопливо отвинчивает колпачок, делает несколько глотков и отдаёт фляжку Профессору. Лицо у Профессора каменное. Антон вытирает рукавом губы и стаскивает рюкзак. Глаза его не отрываются от лица Виктора. Он словно ждёт чего-то. Но ждать нечего.
        — Ну? Всё остальное — судьба? — произносит он, и ему наконец удается улыбнуться.
        Он делает шаг к трубе, и тут Виктор берёт его за плечо.
        — Погоди, — говорит он. — Дай-ка ещё разок на всякий случай.
        Он стаскивает рюкзак, берёт в руки сразу три кирпича и с натугой швыряет их в жерло. Грохот, лязг... и вдруг что-то глухо бухает в глубине трубы. Со свистящим воем из жерла вырывается длинный язык коптящего пламени и ударяет в многострадальный обуглившийся дом. Дом снова загорается.
        — За мной! Быстро! — дико ревёт Виктор и, схватив рюкзак, ныряет в ещё дымящееся жерло.

        Они стоят у противоположного конца трубы, закопчённые, рваные, взлохмаченные. Рюкзаки валяются под ногами. Профессор тщательно протирает очки. Антон осторожно дует на обожженные ладони. Виктор, быстро стреляя по сторонам прищуренными глазами, сосёт окровавленный палец, торчащий из дыры в перчатке. Правый рукав комбинезона у него начисто сгорел, тускло отсвечивает серебристый материал панциря...
        —Ладно, — хрипло говорит он. — Одной жабой меньше...
        И снова они идут посередине улицы. Ведёт Профессор. Небо совсем закрылось облаками, тяжёлыми, низкими, медлительными. Здесь по сторонам улицы почти не осталось целых домов, а мостовая покрыта обширными цветными пятнами неправильной формы, которые они осторожно обходят.
        Они идут мимо бывшего дома, от которого остался только нижний этаж, а стен нет вовсе. По-видимому, здесь было какое-то учреждение: желтеют деревом шкафы, набитые папками, стоят канцелярские столы, а на столах — гроссбухи, счётные машины, на одном — пишущая машинка с заправленным листом бумаги. Вся эта обстановка выглядит так, как будто служащие несколько минут назад вышли на обеденный перерыв и скоро вернутся.
        Они уже почти миновали этот странный дом, как вдруг совершенно невероятный здесь, абсолютно невозможный здесь звук заставляет их остановиться и замереть в неподвижности.
        Звонит телефон.
        Медленно, со страхом, не доверяя собственным ушам, они оборачиваются.
        Телефон звонит — резкими, пронзительными звонками неравной длины. Он стоит возле пишущей машинки — маленький невзрачный аппарат серого цвета.
        Это первый случай за весь поход, когда старый профессионал Виктор явно и бесстыдно растерялся. Он совершенно не понимал, что происходит и как следует поступать.
        И тут Профессор вдруг, не говоря ни слова, широко шагая, устремляется к дому. Он взбегает по ступенькам крыльца, проходит между столами и берет трубку.
        — Алло! — говорит он.
        Квакающий голос в трубке раздражённо осведомляется:
        — Это два — двадцать три — тридцать четыре — двенадцать? Как работает телефон?
        — Представления не имею, — отзывается Профессор.
        — Благодарю вас. Проверка.
        В трубке короткие гудки отбоя. Профессор пальцем нажимает на рычажок и оглядывается на Виктора. Тот озадаченно чешет за ухом. Тогда Профессор поворачивается к ним спиной и быстро набирает номер. Через некоторое время в трубке звучит женский голос:
        — Да-да, я слушаю...
        — Здравствуй, Лола, — говорит Профессор. — Это я.
        — Филипп, боже мой! Куда ты запропастился? Нет, в конце концов у меня когда-нибудь лопнет терпение! Вчера я вынуждена была идти одна, меня все спрашивают, а я как дура не могу ответить на простейшие вопросы, и эта шлюха смеётся мне прямо в лицо, как гиена... и мне нечего ей сказать! Все эти старухи торчат около меня весь вечер, изображают сострадание... Ты будешь когда-нибудь обдумывать свои поступки? Я не говорю уже о себе, я прекрасно понимаю, что тебе на меня наплевать, но надо же всё-таки немножко думать, как это выглядит со стороны...
        Пока она говорит, плечи у Профессора ссутуливаются, и на эти сутулые плечи, на шкафы, на мостовую, на всё вокруг начинает падать снег.
        Профессор медленно отнимает трубку от уха и кладёт её на рычажки. Затем он поворачивается. Лицо у него обычное.
        — Может быть, ещё кто-нибудь хочет позвонить? — спрашивает он.
        Его спутники молчат.
        Они уже почти достигли окраины поселка. Снег прекратился, на мостовой лужи, снова проглядывает солнце. Здесь, на окраине, почти все дома целы, и даже нет зловещего мочала на антеннах и карнизах.
        — Стой! — командует вдруг Виктор. — Переждать придётся, сучье вымя, в самую точку угодили, как назло... Снимай рюкзаки. Перекур.
        Он смотрит на часы, смотрит на солнце. Он очень недоволен. Антон и Профессор недоумённо переглядываются, снимая рюкзаки, а между тем впереди, закрывая крайние дома посёлка, возникает поперёк улицы туманная дымка.
        — А в чём, собственно, дело? — осведомляется Антон.
        — Садись, кино будем смотреть, — отзывается Виктор, садится на рюкзак и достаёт сигареты.
        Туман впереди ещё сгущается, и вдруг перед ними возникает, закрыв весь горизонт, необычайно яркая по краскам и глубине панорама.
        Целый мир раскинулся перед ними, странный полузнакомый мир. У самых ног их — спокойная поверхность то ли озера, то ли пруда. На пологом берегу, на мягкой траве сидит, поджав под себя ноги, молодая женщина, голова её опущена, длинные волосы, почти касающиеся воды, скрывают её лицо. За её спиной — зелёные округлые холмы под необычайно ярким лазоревым небом, вдали виднеется тёмно-зелёная стена леса. На верхушке ближайшего холма врыт покосившийся столб с бычьим черепом, надетым на верхушку. Под столбом сидит, вытянув по траве ноги в лаптях, седой как лунь, старец, лицо у него почти чёрное, как старый морёный дуб, глаза под белыми пушистыми бровями слепые, корявые руки покойно сложены на коленях. А пониже старца сидит на камушке полуголый кудрявый мальчик и наигрывает на свирели. Видно, как надуваются и опадают его румяные щеки, как пальцы ловко бегают по отверстиям в дудочке, но ни одного звука не доносится из этого мира. У ног мальчика коричневым бугром дремлет огромный медведь, и ещё один лениво вылизывает переднюю лапу, развалившись поодаль. Над тростником, окаймляющим часть пруда, трепещут синими крыльями стрекозы.
        — Рерих, — спокойно произносит Профессор. — Рерих-старший. Очень красиво.
        Виктор бросает на него короткий взгляд и поворачивает лицо к Антону.
        Тот, весь подавшись вперёд, с полуоткрытым ртом, заворожённо и не отрываясь впитывает в себя эту чудную картину. Потом он поворачивается к Виктору — глаза у него совсем безумные.
        — Что это? — спрашивает он. — Где это?
        Виктор сплёвывает.
        — А чёрт его знает, — говорит он. — То ли где-то, то ли когда-то.
        — Вы видели это раньше?
        — Вот это — нет. Да картинки всё время разные...
        — Значит, это картинка...
        — Н-ну, можно сказать и картинка... — уклончиво отвечает Виктор.
        Взгляд его становится настороженным: теперь он смотрит только на Антона. Тот бормочет, как в лихорадке:
        — Как же так — картинка?.. Нет, врёшь, врёшь... Опять врёшь... Это же покой, тишина... тишина...
        И тут Профессор, жалостливо поморщась, подбирает с мостовой камушек...
        — Стой! — яростно кричит Виктор.
        Но уже поздно. Камушек, описав дугу, падает в воду в двух шагах от девушки. Всплеск. Девушка поднимает голову, отводит волосы с прекрасного лица. По гладкой воде расходятся круги. Девушка, слегка сведя брови, с некоторым удивлением, но без всякого страха разглядывает грязных, оборванных, закопчённых людей и снова опускает голову. Мир "по ту сторону" начинает таять, заволакиваться дымкой и исчезает. Впереди снова пустая унылая улица с мёртвыми домами.
        Антон сидит на своём рюкзаке, бессильно уронив руки, и плачет. Виктор поворачивается к Профессору и, злобно гримасничая, стучит себе костяшками пальцев по лбу. Тот растерянно бормочет:
        — Я думал, это мираж... Я был уверен...
        — Уверен, уверен... — злобно повторяет Виктор. — Ты уверен, а он теперь — видишь? Что с ним теперь делать?
        Оба они смотрят на Антона. Антон молча плачет. Виктор вдруг дико орет:
        — Подъём!
        Профессор вздрагивает и хватается за рюкзак, а Антон медленно поднимает залитое слезами лицо к Виктору и говорит с отчаянием:
        — Сволочь ты, не пустил меня туда... Чтоб ты сдох, гадина, чтоб ты сгнил...
        Виктор, тяжело вздохнув, с размаху бьёт его по лицу. Антон кубарем летит с рюкзака, но сейчас же поднимается. У него кровь на лице, но он смотрит на Виктора по-прежнему с ненавистью.
        — Бери рюкзак! — рычит Виктор. — Вперед!
        — Не пойду.
        Виктор бьёт его в живот, по голове сверху, хватает за волосы, распрямляет и хлещет по щекам.
        — Пойдёшь, пойдёшь!.. — цедит он сквозь зубы.
        Профессор пытается схватить его за руку, Виктор, не глядя, бьет его локтем в нос, сшибает очки...
        — Пойдёшь, пойдёшь... — бормочет он.
        От последнего страшного удара Антон снова летит на землю и лежит, скорчившись. Виктор, тяжело дыша, глядит на него сверху вниз, потуже натягивает перчатки. Антон со стоном поднимается и садится, упираясь руками в мостовую.
        — Ну, очухался? — неожиданно мягко говорит Виктор. — Вставай, пойдём, время идёт...
        Антон отрицательно мотает головой.
        — Сгинешь здесь, дурачок, — мягко говорит Виктор.
        — Это не твоё дело, — отвечает Антон. Он вытирает лицо, смотрит на ладонь. — Я тебе больше не верю, шеф, — спокойно говорит он. — Уходи с богом. Профессор, вы ему не верьте. Он знаете зачем нас с собой взял?
        — Догадываюсь, — говорит Профессор. Он нервно курит, руки его дрожат. Одного стекла в его очках нет.
        — Он нас взял, чтобы мы для него ходили через огонь, — говорит Антон. — Мы для него отмычки, живые тральщики. Ты зачем нас взял, шеф, а? Польстился на наши две сотни, уважаемый проводник? А?
        Виктор присаживается напротив него, закуривает.
        — Слушай, ты, — говорит он. — Это Зона. Здесь всегда так было и всегда так будет. Ты пойми: если ты со мной пойдёшь, то, может быть, и вернёшься живой. А если останешься, то верная смерть. Ты что же, надеешься этого своего покоя дождаться? Не дождёшься. Он, может быть, в следующий раз только через сто лет снова появится...
        — Не твоё дело, — говорит Антон. — Дождусь.
        — А может, и никогда не появится. А со мной пойдёшь, будет тебе Золотой Круг, проси всё, что хочешь... Покой хочешь? Тишину? На тебе тишину, на тебе покой...
        Антон сплевывает тягучую слюну.
        — Золотой Круг, говоришь? — медленно произносит он. — А почему это Стервятник повесился, а, шеф?
        — Стервятник-то здесь при чём? Ты ж не Стервятник!
        — Нет, ты нам скажи: почему Стервятник повесился?
        — Потому что сволочь он был, — резко говорит Виктор. — Убийца, дрянь! Потому что он не за богатством к Золотому Кругу пошёл, он за братом своим пошёл, а его жадность одолела...
        — Ну?
        — Что — ну? Он брата своего загубил единственного, мальчишку! Повёл его в Зону и подставил где-то... Ушли вдвоём, вернулся один. Его совесть замучила. Он потом себя совсем потерял. Вот и пошел за братом, брата пошел вернуть, а когда дошёл, натура его поганая своё взяла... Ведь Золотой Круг только одно желание выполняет. Дошёл до него — получай награду, но только одну. Ещё чего-нибудь хочешь — снова иди... Он же дрянь был, понимаешь? Дрянь!
        — Понимааю, — говорит Антон, нехорошо улыбаясь. — Это я всё понимаю. Тут и понимать нечего. А ты мне скажи, почему он повесился? Почему он снова к Золотому Кругу не пошёл? За братом. А?
        — Этого я не знаю, — угрюмо говорит Виктор.
        — А я знаю! — вкрадчиво произносит Антон. — И ты знаешь, только признаться себе боишься...
        Он рывком поднимается и оттаскивает свой рюкзак к стене ближайшего дома.
        — Уходите от меня к чёрту! — говорит он. — Я здесь остаюсь. Ждать буду. Сто лет ждать буду. Сдохну здесь, а к вам не вернусь. Ничего там у вас не осталось. Ни добра, ни любви, ни дружбы. Только подлость и гниль. Я думал — вдохновенье. Я думал — шедевры. Профессор! Ничего этого нет! Понимаете? Нет! Потому что писать — это мерзко. Я не могу больше. И не хочу. Это постыдное, гнусное занятие, всё равно что чирьи выдавливать перед зеркалом! А они требуют: пиши, пиши ещё, пиши! Ты обязан, ты должен... Хватит. Сами теперь пишите. Я покоя хочу. Мне больше ничего не надо. Покоя и свободы от сволочей! Уходите.

        Виктор и Профессор, горбясь под тяжестью рюкзаков, медленно уходят вдоль улицы. Антон смотрит им вслед. А может быть, и не им вслед. Может быть, он ждёт, что вот-вот снова появится мир покоя и тишины. И он видит, заранее напрягаясь, как улица заволакивается дымкой, и он уже делает судорожный шаг вперед, но тут в дымке возникают очертания чего-то совсем другого: гигантские многоэтажные здания, отсвечивающие стеклом, потоки машин, толпы спешащих пешеходов, вспыхивающие рекламы... И, уже не дожидаясь, пока этот ненужный, ненавистный мир сформируется окончательно, Антон поворачивается к своему рюкзаку. И замирает, увидев то, чего не замечал раньше.
        В десятке шагов у стены — груда каких-то лохмотьев, из-под которой виднеются белые кости и жутко усмехается белый череп, и рядом — полуистлевший ранец. Тогда он торопливо расшнуровывает свой рюкзак и вытягивает из него бутылку.

        Виктор и Профессор идут по проселочной дороге. Посёлок давно остался позади. Дорога покрыта тончайшей пылью, при каждом шаге пыль взлетает и некоторое время висит в неподвижном воздухе. Очень жарко, впереди над дорогой ходят марева.
        Справа вдоль дороги тянется ветхая полусгнившая изгородь, за изгородью — поле, заросшее сильно засорённой пшеницей.
        Потом они видят пролом в изгороди. И рубчатые следы гусениц, протянувшиеся от пролома к дороге и дальше по дороге вперед.
        — Ага, — произносит Виктор. — Вот они, значит, где прошли.
        — Кто? — спрашивает Профессор.
        — Эти, ваши... Ну, экспедиция от вашего института... Ну, ты должен знать. Полгода назад они отправились и пропали...
        Профессор останавливается.
        — Милованович? — ошарашенно спрашивает он. — Группа Миловановича?
        — Ну, это тебе виднее, чья это была группа, а я всё думал: каким же путём они шли и где сгинули? Теперь понятно... Ну, досюда они во всяком случае дошли... Углубились. Ладно, посмотрим, где их пришлёпнуло.
        И они идут дальше по рубчатым следам гусениц.
        Они стоят у развилки. Одна дорога идёт вверх по склону полого-го холма, а другая огибает этот холм слева и пропадает за ним. Рубчатые следы ушли по левой дороге.
        — Вот досюда я в последний раз дошёл, — с удовольствием говорит Виктор. — Стою, как дурак, и не понимаю, что дальше делать. У Стервятника на карте одна дорога, а здесь — две. Стою и не могу. Ни прямо не могу, ни влево. Ну, а раз не могу, значит, нельзя. И повернул я оглобли.
        — Милованович пошёл влево, — нерешительно говорит Профессор.
        — И сгинул! — подхватывает Виктор. — Значит, нам куда идти? ПоПостой, впереди пойду я. Не нравится мне этот холмик, всё равно не нравится...
        С вершины холма хорошо видно место, дальше которого не смогла пройти экспедиция Миловановича. Это мост через глубокий овраг. Нижняя дорога ведёт через этот мост и скрывается за купами деревьев на другой стороне оврага.
        Профессор и Виктор смотрят туда, прикрывая глаза от солнца. На лице Профессора выражение ужаса и горестного изумления, а на лице Виктора — что-то вроде мрачного злорадства.
        Группа Миловановича идёт на трех гусеничных машинах. Передняя машина — обычный военный бронетранспортер, остальные две — вездеходы, оборудованные под походные лаборатории. Людей не видно, только из командирского люка передней машины торчит, высунувшись по пояс, сам Милованович — сухощавый пожилой человек в рубашке цвета хаки с засученными рукавами, чёрный, горбоносый, с толстыми усами, которые, как у гайдука, опускаются ниже подбородка.
        Передняя машина подкатывает к мосту, Милованович оборачивается и, подняв руку, подаёт водителю следующей машины какой-то знак пальцами.
        Бронетранспортер вкатывается на мост, проходит его на малой скорости, выбирается на противоположный берег оврага, и сейчас же на мост выкатывается вторая машина, несущая над кузовом матово отсвечивающий белый купол в несколько метров поперечником, а за ней следует третья машина с огромным вращающимся локатором... Все три машины одна за другой бодро бегут по дороге и словно растворяются в воздухе вместе с поднятой ими пылью, а через мгновенье вновь одна за другой появляются на прежнем месте перед мостом. Горбоносый, черный, как ворон, Милованович оборачивается и, подняв руку, подаёт какой-то знак пальцами, машины, одна за другой, перекатываются через мост, исчезают, подобно призракам, и вновь появляются на прежнем месте перед мостом, и снова Милованович поднимает руку... и снова, и снова, и снова.
        — В петлю, значит, угодили, — произносит Виктор. — На Красной Горке тоже такое местечко есть, Дикобраз туда вляпался, так уже десяток лет вот так крутится...
        — Бедняга Милованович... — горестно бормочет Профессор. — Какой учёный был... какая судьба...
        — Чего там судьба, — пренебрежительно возражает Виктор. - Зато они всех нас переживут... Мы подохнем, дети наши помрут, а они так и будут крутиться, и хоть бы хны... Они же там ничего не понимают и знать ничего не знают... знай себе прутся через мост, и каждый раз это им в новинку... Ну, нечего сопли распускать. Вперёд!
        Справа маслянисто-чёрное болото, слева маслянисто-чёрное бо-лото. Они идут по полусгнившей хлюпающей гати. Над болотом мед-ленными волнами колышутся испарения. Видно шага на четыре, не больше. Виктор идёт впереди.
        Оба они дышат тяжело, видно, что изрядно устали. Профессор еле плетётся, спотыкаясь на каждом шагу.
        Потом Виктор вдруг останавливается, будто налетев на невиди-мое препятствие. Он стоит совершенно неподвижно, осторожно пово-дя носом из стороны в сторону. Профессор останавливается рядом и опирается на жердь, еле переводя дух.
        — Ну... что такое? Почему... стоим? — спрашивает он.
        - Молчи... — тихо говорит Виктор.
        Он делает движение шагнуть, но остаётся на месте. Запускает руку в набедренный карман, вытаскивает гайку, делает движение замахнуться, но не замахивается. Гайка падает из его руки. Лицо его бледно до зелени, покрыто потом.
        — Н-нет, — бормочет он. — Не могу...
        Растопырив руки, он пятится, оттесняя Профессора назад. Потом он, не глядя, отбирает у Профессора жердь и тыкает в болото рядом с гатью.
        — Так-то оно будет вернее... — сипит он. — А ну, давай за мной...
        Он осторожно слезает с гати и сразу проваливается выше колен.
        — Зачем? — жалобно спрашивает Профессор. Он очень устал.
        Виктор не отвечает. Ощупывая перед собой дорогу жердью, он все круче забирает в сторону от гати.
        Они измотаны до предела и облеплены грязью. Туман совсем сгустился.
        Они бредут по пояс в чавкающей жиже, то и дело падая, погружаясь с головой, отплёвываясь и кашляя. Остановиться нельзя, трясина засасывает.
        Вдруг Профессор проваливается по шею, пытается вырваться и лечь плашмя, но у него ничего не получается, и он из последних сил кричит:
        — Виктор... помогите!
        Виктор оборачивается. Самый неподдельный ужас изображается на его лице.
        — Ты к-куда? — хрипло кричит он и, расплёскивая грязь, бредёт к Профессору. — Рюкзак! Рюкзак сбрось!
        Профессор мотает головой, торчащей над поверхностью жижи.
        — Жердь! — сипит он. — Протяни жердь!
        — Бросай рюкзак, тебе говорят!
        — Же... — Профессор уходит в болото с головой, снова выныривает и ревёт страшным голосом: — Жердь давай, скотина!
        Он пытается схватиться за протянутую жердь, промахивается, потом ощупью находит её и вцепляется обеими руками.

        Солнце. Раскалённая кремнистая пустошь. Вдали жёлтые отвалы породы, торчит задранный ковш брошенного экскаватора. Виктор и Профессор сидят в тени домика, вернее — вагона, снятого с осей: когда-то здесь располагалась контора хозяйства, разрабатывавшего карьер.
        Передавая друг другу бутылку, они тянут спиртное и вяло переругиваются.
        — Ну и потонул бы, как крыса, — ворчит Виктор. — И меня бы с собой утянул...
        — Нечего было в трясину лезть, — огрызается Профессор.
        — Это не твоего ума дело — куда мне лезть...
        — Вот и мешок этот — тоже не твоего ума дело...
        — Да что у тебя там — золото, что ли?
        — Нет, это просто уму непостижимо! — произносит Профессор. — Идём по прекрасной ровной дороге. И вдруг он лезет в болото!
        — Чутьё у меня, ты это можешь понять или нет? Чутьё на смерть!
        — Оставьте меня в покое со своим чутьём. Это просто чудо, что мы выбрались.
        — Вот чудак очкастый! — Виктор хлопает себя по коленям. С него осыпаются ошмётки засохшей грязи.
        — Мои очки — это тоже не ваше дело. Вы и так меня наполовину ослепили.
        — Тебя не ослепить, тебя жердью этой надо бы между ушей! Это надо же, из-за пары грязных подштанников чуть в рай не отправился! Дай сюда бутылку...
        — При чём здесь подштанники?
        — Ну, что там у тебя в мешке? Ну, консервы... Из-за банки консервов...
        — Вы, между прочим, тоже свой рюкзак не сбросили.
        — Я, во-первых, не тонул, это раз. А во-вторых, у меня там запасной панцирь! На всякий случай...
        Профессор машет безнадёжно рукой, кладёт рюкзак на бок и ложится, положив на него голову. Виктор закуривает, оглядывает местность. Затем тоже ложится на спину, ворочается и достаёт из-под себя ржавую консервную банку. Вертит её перед глазами.
        — Стервятник закусывал... — произносит он и отбрасывает её от себя. — Вот ведь сволочь, ничего на болоте не указал, а там что-то есть... Может быть, конечно, потом появилось, после него...
        — Слушайте, Виктор, — подает голос Профессор, не раскрывая глаз. — Что, Стервятник — единственный человек, который дошел до Золотого Круга?
        — Да. Других не знаю.
        — А вы знаете таких, которые шли, но не дошли?
        — Знаю кое-кого... Я и сам ходил и не дошёл.
        — А за чем они шли?
        — Кто за чем... В основном за деньгами, конечно.
        — А вы?
        Некоторое время Виктор неприязненно молчит.
        — У меня дела свои... семейные...
        — Как у Стервятника?
        Виктор резко поднимается и смотрит на Профессора. Но тот лежит с закрытыми глазами, покойно сложив руки на груди.
        — Ты меня со Стервятником не ровняй, — произносит Виктор угрожающе.
        Профессор молчит.
        — Ты Стервятника не знал, в глаза не видел, — говорит Виктор, снова укладываясь, — и меня ты не знаешь. Так что нечего нас ровнять.
        — Никто никого не знает, — говорит Профессор, не открывая глаз.
        — Почему?
        — Потому что век наш весь в чёрном, - говорит Профессор. — Он носит цилиндр высокий, и всё-таки мы продолжаем бежать, я затем, когда бьёт на часах бездействия час и час отстраненья от дел повседневных, тогда приходит к нам раздвоенье, и мы ни о чём не мечтаем.
        — Это ещё что за молитва? — презрительно говорит Виктор.
        — Это святой Аполлинер.
        — А? А-а... Ну, я не верующий.
        — Но в Золотой Круг поверили?
        — Так Золотой Круг... Как же не поверить? Одна надежда на него... Ты же и сам поверил, хотя и ученый...
        — Да, я поверил. Я вообще склонен верить в страшные сказки. В добрые нет, а в страшные — да... — Профессор вдруг поднимается. — А вам никогда не приходило в голову, что будет, когда поверят все? Когда они все сюда кинутся, тысячами, сотнями тысяч...
        — Ну и что? И сейчас многие верят, да поди доберись!
        — Доберутся, дружок, доберутся. Один из тысячи, а доберется. Стервятник ведь добрался... А Стервятник ещё не самый плохой человек. Бывают люди пострашнее... Им не золото нужно, и семейных дел у них никаких нет. Они будут мир исправлять, голубчик! Всех людей на свете переделывать по своей воле... Вы представьте только, сколько их среди нас, все эти несостоявшиеся императоры всея земли, фюреры всех мастей, великие инквизиторы, фанатики, благодетели человечества, просто сумасшедшие... Думали вы об этом?
        — Нет, — ответил Виктор презрительно. — Плевать я на них хотел.
        — Напрасно. Вы о них не думаете, но они-то о вас думают. Вы представьте себе на минутку, что вы нашего писателя довели-таки до Круга... Ведь он же всех ненавидит, ведь у него идеал какой — пустая зелёная земля, тишина и покой, кладбище... Я думаю, что он и сам это понял. Поэтому он и остался...
        Некоторое время они молчат. Виктор задумчиво сковыривает с себя ошмётки засохшей грязи.
        — Нет, — говорит он. — Не знаешь ты людей, Филипп, поэтому и философию разводишь. Он, конечно, может и придет к Золотому Кругу, чтобы всю землю переделать, да ничего у него не выйдет, потому что на самом деле на землю ему плевать, а нужна ему баба, водка нужна и денег побольше... ну, в крайнем случае, чтобы у его начальника морда через пупок проросла... Фанатизмы все эти, фюреры — откуда всё это берется? Либо его бабы не любят, либо желудок плохо варит и изо рта у него воняет, вот он и бесится. Вот ты — зачем идешь?
        Профессор криво усмехается.
        — Н-ну, не ради баб, во всяком случае.
        — Да я и сам знаю, что не ради баб. Научное что-нибудь? В экспедицию тебя не взяли, вот ты и решил им всем доказать. И правильно. Правильно! Понимаешь? Не мир переделывать пришёл, а свои личные дела поправить, открытие какое-нибудь сделать, чтобы все ахнули. Вот, мол, оказывается у нас Филипп-то какой, дать ему мировую премию! Так?
        — Ну, допустим...
        — Да не допустим, а так это всё и есть! Что я зря, что ли, в вашем институте два года жалованье получал? Я вас всех как облупленных знаю... Хочешь — скажу, что у тебя там в рюкзаке?
        Профессор тщательно протирает единственное стекло своих очков.
        — Ну, скажите, — произносит он, не поднимая лица.
        — Приборы какие-нибудь! Анемометры, понимаешь, радиометры, амперметры, вариометры... Вы же из-за них задавиться готовы. Стервятник из-за золота, а вы из-за этих своих железок с циферблатами! Понаставишь всё это своё добро на Золотой Круг и начнёшь показания снимать, и ничего тебе кроме этого не надо... Ну, угадал? Потонуть ведь был готов, но не бросил...
        Профессор надевает очки и с вызовом смотрит на него.
        — Угадали, но не совсем. Это экспресс-лаборатория. Автомат.
        Виктор смеётся, очень довольный.
        — Ну, автомат. Какая разница? Телеметрия, значит, ещё лучше. Вернешься домой, натянешь белый халат, а оно тебе отсюда все само передаёт... Так что ты мне тут не философствуй, старичок. Все мы человеки, все мы одним миром мазаны. Ты, понимаешь, на Золотом Круге можешь счастья человечеству пожелать, но Золотой-то Круг — он только СОКРОВЕННЫЕ желания выполняет!

        Они идут через кремнистую пустошь, направляясь к жёлтым отвалам карьера, к задранному, красному от ржавчины ковшу экскаватора. Профессор идёт впереди. Он сильно прихрамывает и опирается на жердь.
        Они стоят на краю карьера и смотрят вниз, и на грязных их лицах мерцают жёлтые отблески от Золотого Круга.
        Слева - пологий спуск в карьер, разбитый гусеницами и колёсами грузовиков. У начала спуска стоит, покосившись на груде выветрившейся породы, экскаватор с задранным ковшом.
        — Другого спуска нет, — говорит Виктор. — Здесь кругом "комариные плеши" и всякая другая дрянь...
        Профессор вытирает лицо дрожащей ладонью.
        — А если попробовать с обрыва, на верёвке?
        — Я же тебе объясняю, чудак: нельзя. Верная смерть.
        Они говорят тихо и даже как-то равнодушно — усталые, вымотанные вконец люди, изнемогающие под беспощадным солнцем.
        — А здесь — не верная?
        — А здесь — пятьдесят на пятьдесят.
        Профессор снова вытирает лицо и смотрит в сторону спуска. Широкая дорога, избитая гусеницами и колёсами грузовиков. Ничего страшного, ничего угрожающего.
        — А что здесь — огонь, ток?
        — Не знаю, — говорит Виктор. — Знаю только, что первый проходит пятьдесят на пятьдесят, а второй — на все сто.
        — Это как там, в трубе?
        — Примерно.
        Профессор смотрит на Виктора.
        — Значит, ты для этого меня и взял?
        — Да.
        Профессор отводит глаза и снова смотрит на спуск.
        — А если я не пойду?
        — Тогда я тебя убью, — спокойно говорит Виктор. Профессор криво усмехается. — Тебя убью, — продолжает Виктор, — а экспресс-лабораторию твою измельчу на кусочки. Это тебе моё слово.
        Профессор медленно стягивает рюкзак и расстёгивает клапан. Обнажается верхняя часть массивного цилиндра, тускло отсвечиваю-щего металлом на солнце. Там нет ни циферблатов, ни шкал. Только диск наподобие телефонного в центре верхнего днища.
        Профессор медленно набирает четырехзначный номер. Раздаётся тихий щелчок.
        — Ну, положим, такую штуку на кусочки не измельчишь... — замечает он.
        — Ничего, я уж постараюсь, — говорит Виктор. — Ты уж мне поверь. У меня с собой, между прочим, на всякий случай динамитная шашка. Вот уж не думал, не гадал, для какого дела она мне понадобится...
        Профессор выпрямляется.
        — Насчёт пятьдесят на пятьдесят, — говорит он, — ты, конечно, врёшь...
        Виктор мотает головой.
        — Нет, — говорит он. — Если Стервятник не наврал, то и я не наврал.
        Профессор, теперь уже не отрываясь, смотрит на спуск.
        — Глянуть смерти в лицо, - бормочет он, - сами мы не могли. Нам глаза завязали и к ней привели... Может быть, хоть жребий бросим всё-таки?
        — Нет. Жребий мы бросать не будем. Это не игра. Это вы всё в игры играете, а мне нельзя. У меня дочка калека. Я по Зоне ходил, а она за это расплачивается. Ребёнок. Дразнят её. И ничего нельзя сделать. Всё, что приносил, на докторов ухлопал. Всё без толку. Они уже и не обещают ничего. У меня это последняя надежда. Мне рисковать нельзя. Иди, Филипп, иди. Не бойся. Всё обойдётся. Иди.
        Профессору очень страшно. Он делает несколько шагов к спуску, и видно, как у него подгибаются ноги. Потом он останавливается и стоит, понурив голову. Виктор вынимает из кармана нож и, заведя руку за спину, щёлкает выскочившим лезвием.
        — Это больно? — спрашивает Профессор, не оборачиваясь.
        — Нет, — говорит Виктор. — Нет! И не почувствуешь ничего... Да что я говорю — ничего с тобой не будет! Иди, старик, иди!
        И Профессор идёт. Сначала медленно, спотыкаясь на колдобинах, затем всё быстрее и быстрее, и вот он уже бежит, выставив перед лицом согнутую руку.
        Виктор отворачивается. Глаза его крепко зажмурены, кулак с зажатым в нём ножом он прижимает ко рту, голова его втягивается в плечи. Несколько секунд он ещё слышит за спиной удаляющееся буханье подкованных сапог Профессора, а потом этот звук внезапно обрывается, и раздаётся короткий сдавленный вопль. Виктор прижимает к ушам ладони, и к его ногам падают и вдребезги разбиваются очки.
        Некоторое время он стоит неподвижно, затем осторожно отводит ладони от ушей.
        Тишина. Нет, не совсем тишина. Слышится слабое тиканье. Виктор нагибается, подбирает оправу, зажимает её в кулаке и осторожно оборачивается.
        На спуске — никого. И ничего. А тиканье всё громче. Это тикает экспресс-лаборатория, торчащая из развязанного рюкзака Профессора. В злобе и отчаянии Виктор пинает её сапогом, и она тяжело заваливается набок.
        Ждать больше нечего.
        Поминутно утирая единственным уцелевшим рукавом залитое потом лицо, Виктор начинает спускаться в карьер. Губы его беззвучно шевелятся, глаза полузакрыты. Он похож на одержимого. Он и есть одержимый.
        Увязая по щиколотку в белом песке, он бредёт по дну карьера и подходит к краю огромного жёлто-сверкающего диска. Не задерживаясь, он ступает на него, и нога его проваливается, и он бредёт по золотой пленке, оставляя за собой чёрные рваные дыры, не переставая что-то беззвучно твердить, шевеля губами, полузакрыв глаза и откинув голову назад... И он сходит на песок и идёт по песку, а в карьере сгущаются сумерки, а он всё идёт по песку, и карьер погружается во мрак, и слышится скрип, словно отворяется деревянная дверь, и шорох шагов по песку сменяется стуком каблуков по камню, и в сером свете Виктор поднимается по лестнице и вступает на лестничный пролёт своего дома. Здесь всё тот же режущий яркий свет лампочки без плафона, грязноватая лестница, уродливая карикатура на стене, и только пьяный в цветастом шарфе теперь уже не стоит, а сидит в том же углу, широко раскинув ноги, бессильно уронив голову на грудь.
        Трясущейся рукой Виктор отпирает дверь своей квартиры и входит в пустую прихожую, распахивает дверь в гостиную и останавливается на пороге.
        Жена стоит у стола и смотрит на него, а рядом с нею стоит девочка-калека, опершись на костылики и высоко подняв острые плечи, косолапо поставив тоненькие больные ноги, и тоже смотрит — не на него, а немного мимо, сквозь черные очки.
        Он сразу сникает. Опустив голову, он неловко стягивает с себя рюкзак и бросает его на пол. И рюкзак лопается во всю длину, и из прорехи извергается на пол поток золотых монет вперемешку с обандероленными пачками банкнот.
        Он тупо смотрит на эту кучу, и жена его с окаменевшим лицом смотрит на эту кучу, и только девочка смотрит черными очками куда-то в сторону.
        Они молчат. И в тишине слышно нарастающее тиканье. Это тиканье вдруг прерывается, и ослепительный свет заливает окна. Виктор и его жена, вскрикнув, закрывают лица руками, а девочка быстро поворачивает голову к окнам. Свет за окнами меркнет, и страшный удар сотрясает дом. С лязгом и дребезгом вылетают стёкла, распахиваются рамы, и в опустевших проёмах видно, как над чёрными силуэтами домов вспухает, раздувается гнойным пузырем огненный гриб атомного взрыва.
        И тогда Виктор опускает взгляд на свой сжатый кулак и разжимает пальцы. Чёрная искорёженная оправа очков соскальзывает с его ладони и падает на поток золота, ещё продолжающий медленно изливаться из прорехи в рюкзаке...

        © Аркадий и Борис Стругацкие (публикация с письменного разрешения Бориса Натановича Стругацкого)

Система Orphus





«Вернуться к оглавлению

  © 2008–2010, Медиа-архив «Андрей Тарковский»