Медиа-архив Андрей Тарковский


  Медиа-архив
  Новости
  Тексты
  Аудио
  Видео скачать
  Видео смотреть
  Фотографии
  Тематический раздел
  Авторы
  Магазин
  Баннеры


  Электронная почта









Тексты » Хроники «Сталкера» » Аркадий и Борис Стругацкие. Сценарий «Машина желаний» (промежуточный вариант) (начало)


Аркадий и Борис Стругацкие. Сценарий «Машина желаний» (промежуточный вариант) (начало)



        Несколько лет назад нам выпала честь участвовать в создании фильма «Сталкер». Режиссер Андрей Арсеньевич Тарковский первоначально взял за его основу четвертую главу нашей повести «Пикник на обочине». Однако в процессе работы (около трех лет) мы пришли к представлению о картине, ничего общего с повестью не имеющей. И в окончательном варианте нашего сценария остались от повести лишь слова термины «сталкер» и «Зона» да мистическое место, где исполняются желания. Фильм вышел на экраны и у нас, и за рубежом. О нем много и разнообразно говорят, но сходятся в одном: он чрезвычайно сложен и многозначен. Кроме того, никто не сомневается, что это работа высшего международного класса. И да не будут приняты эти слова за самохвальство! Главная заслуга в создании фильма «Сталкер» принадлежит А. Тарковскому, мы же были только его подмастерьями.
        А сейчас читателю предлагается один из первых вариантов сценария, в котором будущий «Сталкер» едва проглядывается. Нам любезно предложили опубликовать его, полагая, видимо, что картина, будь она снята по нему, тоже имела бы право на существование.
         А. Стругацкий


Дом Сталкера

        Грязная захламленная квартира. Раннее зимнее утро, за окнами тьма. Угрюмый мужчина отбрасывает одеяло, тихонько поднимается с кровати. Берет в охапку одежду, на цыпочках выходит в ванную и начинает одеваться. И не замечает, как в дверях ванной появляется его жена, встрепанная со сна, неопрятная, в заношенной ночной рубашке.
        — Куда это ты ни свет ни заря? — спрашивает она.
        Он не отвечает. Попался.
        — Куда ты собрался, я тебя спрашиваю?
        — На кудыкину гору... Скоро приду. Дело есть. Спи иди.
        — Что значит скоро?
        — Сказал — приду, значит — приду. Иди спи.
        — Не ври. Я знаю куда ты идешь. И не думай даже. Не пущу.
        — Уймись! И не ори...
        — Не пущу! Я как чувствовала: опять он за старое! В тюрьму захотелось?
        — Да уж лучше тюрьма, чем это... чем такая жизнь. Хватит с меня.
        — Никуда ты не пойдешь.
        Он резко выпрямляется. Она кричит:
        — Ну ударь, ударь — это ты можешь! Чего же ты? Тряпка ты, тряпка! Где твое слово? Ты посмотри, в кого ты превратился!
        — Уймись, говорю! Ребенка разбудишь...
        — И разбужу! Пусть посмотрит на папочку! Эх ты! Ну где же твое слово? Слово твое где? Как вор, на цыпочках...
        — Так я и есть вор! Чего ты вдруг? Америку открыла? Только я не у людей беру... Я сказал уймись!
        — Нет уж, теперь я не уймусь. Пять лет в Зону ходил — я молчала. Ты от меня хоть одно слово слышал, а? Два года от тебя в доме ни гроша не видели — я молчала! Браслет, мамину память, стащил, на ипподроме просадил — думаешь, я не знаю, куда он делся?..
        — Замолчишь ты или нет?
        — Послушай. Ну я тебя прошу! Я тебя никогда ни о чем не просила. Ну хочешь на колени стану... Подожди, подожди, я сейчас...
        Она выскакивает из ванной и тут же возвращается с конвертом в руках.
        — Ну вот, здесь десятка, хочешь? Возьми, сходишь с ребятами на скачки... А может, и правда повезет...
        — Ты что мне суешь? Спятила? Это же на врача отложено...
        — Ничего, я еще достану. Я займу... ты только не ходи туда...
        — Уймись ты наконец! Ты можешь помолчать?! Не займешь ты ничего, никто тебе не даст больше... Ты посмотри, на что ты стала похожа! Нельзя так жить больше!
        — Ты же обещал! Ты мне слово давал!
        — Дурак был, вот и давал. Сама виновата! Сама же ты меня до этого довела! Чтобы я, сталкер, побирался? На твои гроши жил? Все. Лучше не мешай.
        — Тебе же обещали работу! Ты мне сам говорил! Ты же на такси собирался работать.
        — Тьфу ты, опять она с этим такси! Сколько раз я тебе говорил: не буду я на них работать! Никогда не работал и не буду! Пусть сами на меня работают! Отойди от двери!
        — Не отойду!
        — Оттого, что я перестал туда ходить, что изменилось?! Дочка выздоровела? Или денег больше стало?
        — А если ты вообще не вернешься?
        — Не каркай! Ворона! А не вернусь — туда и дорога!
        Он отпихивает ее.
        — Ну и катись! — кричит она. — Чтоб ты там сгнил! Проклятый день, когда я тебя встретила! Подонок! Сам бог тебя таким ребенком проклял! И меня из-за тебя, подлеца! Вор! Вор! Вор!
        Заплакала девочка. Хлопнув дверью, он выходит на площадку.
        Грязноватый пролет ярко освещен лампочкой без плафона.
        Пролётом ниже, на площадке в углу торчит, заметно покачиваясь, какой-то хорошо одетый человек без шляпы, в испачканном пальто. Широченный цветастый шарф, выбившись, свисает до полу. При ближайшем рассмотрении видно, что незнакомец мертвецки пьян.

Забегаловка

        Пройдя квартал по темным заслякощенным улицам под мокрым снегом, сталкер входит в забегаловку, открытую круглые сутки. Пусто, кельнер дремлет за стойкой.
        За одним из столиков сидит над чашкой кофе ученый. При виде сталкера он смотрит на часы, но тот машет ему рукой:
        — Подожди, я кофе выпью.
        Берет у стойки чашку кофе, садится напротив ученого, пьет. Ученый глядит на него.
        — Ты, в общем-то, не очень рассчитывай. Может, нам еще и вернуться придется. Это как погода... так что не радуйся заранее. Пошли. Фонарь не забыл?
        — Не забыл, в машине.
        Они выходят из кафе и садятся в машину, стоящую неподалеку. Сталкер садится за руль. Машина трогается.

Особняк писателя

        Все окна ярко освещены. Слышится музыка, пьяные голоса, женский смех. У ворот ограды стоят двое — Писатель и один из его гостей. Писатель в длинном черном пальто и вязаном шарфе. Гость стоит перед ним с початой бутылкой и рюмкой в руках.
        — Дорогой мой! Мир по преимуществу скучен, — вещает Писатель, слегка покачиваясь и размахивая пальцем. — Непроходимо скучен, и поэтому ни телепатии, ни привидений, ни летающих тарелок... Ничего этого быть не может.
        — Однако же меморандум Кемпбела... — слабо возражает гость.
        — Кемпбел — романтик. Рара авис ин террис, таких больше нет. Мир управляется железными законами, и это невыносимо скучно. Неужели вы никогда не замечали, что интересно бывает только тогда, когда законы нарушаются? Но, увы, они не нарушаются. Никогда. Они не умеют нарушаться. И не надейтесь ни на какие летающие тарелки — это было бы слишком интересно...
        — Однако же Бермудский треугольник... Вы же не станете спорить...
        — Стану. Спорить. Нет никакого Бермудского треугольника. Есть треугольник а-бэ-цэ, который равен треугольнику а прим-бэ прим-цэ прим... Вы чувствуете, какая тоскливая скука заключена в этом утверждении? Это в средние века было интересно. Были ведьмы, привидения, гномы... В каждом доме был домовой, в каждой церкви был бог... Люди были молоды, вы понимаете? А сейчас каждый четвертый — старец. Скучно, мой ангел. Ой как скучно!
        — Но вы же не будете спорить, что Зона... порождение сверхцивилизации, которая...
        — Да Зона не имеет никакого отношения к сверхцивилизации. Просто появился еще один какой-то паршивый скучный закон, которого мы до этого не знали... А хотя бы и сверхцивилизация... Тоже, наверное, скука... Тоже какие-нибудь законы, треугольники, и никаких тебе домовых и никакого бога...
        Гудок машины. Писатель оборачивается.
        — Это за мной, — говорит он. — Прощайте, друг ситный...
        Он забирает у гостя бутылку и идет к машине.
        В отсветах фар возле водительской двери появляется мокрое веселое лицо, которое, впрочем, тут же недоуменно вытягивается.
        — Пардон, — произносит Писатель. — Я думал, это за мной.
        — За вами, за вами, — говорит проводник. — Садитесь сзади.
        — А, вы здесь... прелестно. А кто же этот тип? По-моему, он в очках...
        — Быстро!
        Машина резко берет с места.
        Писатель заваливается на заднее сиденье.
        — Надо вам сказать, — говорит он, чуть запинаясь, — я испытал некоторый шок: откуда очки? Почему на моем проводнике очки?..
        Ученый поджимает губы.
        — Очки — это, как ни крути, признак интеллигентности! — объявляет Писатель.
        Проводник произносит через плечо:
        — Напился?
        — Я? В каком смысле?.. Ни в коем случае. Я не напился. Я выпил. Направляясь на рыбную ловлю. Ведь мы направляемся на рыбную ловлю. А?

Застава

        Машина останавливается на проселке. Вокруг смутно виднеются мокрые кусты. Проводник бесшумно выходит из машины и идет туда, где в конце проселка влажно поблескивает асфальт. Ученный тоже выходит, догоняет его и идет рядом.
        — Зачем вы взяли этого интеллектуала? — говорит он.
        — Ничего, — отзывается проводник. — Он протрезвеет. Это я вам обещаю. — И, помолчав, добавляет: — А потом, его деньги ведь ничуть не хуже ваших...
        Ученый быстро взглядывает на него, но не говорит больше ни слова. Они останавливаются на перекрёстке и из-за кустов смотрят на заставу в сотне метров впереди по шоссе. В маленьком домике горит одинокое окошко. Рядом в мёртвом свете мощного прожектора чернеют два мотоцикла с колясками и бронированная патрульная машина. Вправо и влево от шоссе уходят через холмы стены с колючей проволокой и вышками, оснащенными пулеметами. Ворота в Зону распахнуты настежь.
        — Патруль, — говорит проводник.
        — Они все спят, — шепчет ученый. — Разогнаться как следует и проскочить на полной скорости... Они и мигнуть не успеют.
        — Стратег, — говорит проводник. — Быстрота и натиск...
        Он смотрит вниз, на здание заставы, на которое медленно наползает серый клочковатый туман. Через несколько минут он проглатывает и здание заставы, и ворота, и стену. В серой мути, как утонувший фонарь, маячит тусклое пятно света.
        — Вот так-то лучше, — говорит проводник.
        Они быстро возвращаются к машине.
        Писатель, заснувший на заднем сиденье, вскидывается.
        — А? — зычно произносит он. — Приехали?
        Проводник поворачивается и, взяв его пятернёй за физиономию, с силой отталкивает назад. Писатель ошеломлённо таращит глаза, затем говорит шёпотом:
        — Понял... понял... молчу...
        Машина трогается, на малых оборотах выползает на шоссе, сворачивает и тихо, в полном соответствии со знаками, ограничивающими скорость, светящимися на обочине, катится мимо заставы. Когда она входит в луч прожектора, клубящийся в тумане, на чёрном мокром кузове её видны надписи на трёх языках: «ООН. Институт внеземных культур».
        Неожиданно сзади раздается пулеметная очередь. В тумане вспыхивает фиолетовый прожектор охраны.
        Машина на бешеной скорости несётся во тьме по мокрому проселку. Проводник с потухшим окурком в углу рта — за рулем. В отсветах фар поблёскивают очки его соседа справа. Писатель, весь подавшись вперёд, держится обеими руками за спинки передних сидений и напряжённо смотрит на дорогу. Он уже заметно протрезвел.
        Проводник сбрасывает газ, и машина с потушенными фарами осторожно сползает с проселка, вваливается в кювет, вылезает из него и, пофыркивая двигателем, вламывается в кусты. Потом двигатель затихает, гаснут подфарники, и голос проводника произносит во тьме:
        — Быстрее. Ползком за мной. Головы не поднимать, мешок держи вот так, слева. Не бойтесь, они нас не видят. Если кого зацепит, — не орать, не метаться: увидят — убьют. Ползи назад, выбирайся на шоссе. Утром подберут. Все ясно?
        — Я бы хлебнул... — тихонько говорит Писатель.
        — Уймись, запойный... пошли.

Перед походом

        Темный неосвещенный туннель. Поблескивают рельсы в пляшущем свете электрического фонаря. Троица взгромождается на узкую платформу электродрезины. Синяя искра на мгновение с треском озаряет сырой свод. Мимо проплывает лампочка, горящая вполнакала.
        — Как красиво, — говорит Писатель. — Темнота и ничего не видно... А вы в самом деле профессор?
        — Да.
        — Меня зовут... — начинает Писатель, но проводник прерывает его:
        — Тебя зовут Писатель.
        — Гм... — говорит Профессор. — А меня как, в таком случае?
        — А тебя — Профессор, — отзывается проводник.
        — Меня зовут Профессор, и я профессор.
        — Польщён, — говорит Писатель. — Значит, я — писатель, и меня, естественно, все зовут почему-то Писатель. Представляете, как неудобно?
        — Известный писатель?
        — Нет. Модный.
        — И о чем же вы пишете?
        — Да как вам сказать... в основном о читателях. Ни о чем другом они читать не хотят.
        — По-моему, они правы, — замечает Профессор. — Ни о чем другом и писать, наверное, не стоит.
        — Они не совсем правы. Писать вообще не стоит. Ни о чем. А вы — химик?
        — Скорее физик.
        — Тоже, наверное, скука, а?
        — Пожалуй. Особенно когда долго не везет...
        Туннель позади. В предрассветной темноте, озаряемая искрами от тролля, электродрезина катит по насыпи.
        — А у меня наоборот, — говорит Писатель. — У меня скука, когда долго везет...
        — Это кому долго везет? — осведомляется проводник. — Ты же каждый день на скачках просаживаешься.
        — Уважаемый Соколиный Глаз! — провозглашает Писатель. — Мы с Профессором говорим о совсем других скачках. Мы с ним скачем всю жизнь, и это называется у нас не стипль-чез, а отражение объективной действительности, или, говоря языком профанов, поиски истины. Она прячется, а мы ее ищем. Найдем, поймаем, побалуемся и скачем дальше. Верно, Профессор?
        — Моя истина, во всяком случае, не прячется, — отвечает Профессор. — «Бог хитер, но не злонамерен».
        — Дьявол, — поправляет Писатель.
        — Эйнштейн говорил — «бог», а имел в виду природу.
        — А манихейцы говорили — «дьявол», и имели в виду дьявола. Так вот ваш дьявол, может быть, и не злонамерен: он как спрятал вашу истину в самом начале один раз, так и плюнул на нее. А вы ходите и копаете — то в одном месте, то в другом. В одном копнули — ага, ядро состоит из протонов. В другом месте копнули — красота, треугольник а-бэ-цэ равен треугольнику а прим-бэ прим-цэ прим. Вы неплохо устроились. А вот мой дьявол — другое дело. Он не сидит сложа ручки. Я истину откапываю, а он в это время с нею что-то делает. И получается так, что откапывал я истину, а выкопал дерьмо. Возьмите там какой-нибудь закон Архимеда... С самого начала он был правильный, и сейчас он правильный, и всегда будет правильным. Каждый может его проверить, пожалуйста. А стоит взять какой-нибудь расписной горшок восьмого века... Да в восьмом веке в него объедки кидали, а нынче он в музее стоит и вызывает восхищение лаконичностью рисунка и неповторимостью формы, и все вокруг ахают до тех пор, пока не выясняется, что никакого он не восьмого века, а сработал его одноглазый Гур и подсунул в раскоп для сенсации... И форма у него осталась неповторимой, и рисунок лаконичный, но аханье, как ни странно, стихает...
        — Ну, вы неправы, — говорит Профессор. — Вы говорите о профанах и снобах...
        — Ничего подобного, — говорит Писатель. — Я говорю о горшках. Я сам двадцать лет леплю такие горшки. И поскольку я писатель достаточно известный, то они восхищают книголюбов лаконичностью рисунка и неповторимостью формы. А лет через десять придет мальчик и в простоте душевной заорет про голого короля... А через сто лет — кто его знает? — явится другой мальчик и заорет «эврика!» по моему поводу. Что, и такие случаи бывали...
        — Господи, — произносит Профессор. — И вы об этом все время думаете?
        — Первый раз в жизни. Я вообще очень редко думаю. Мне это вредно.
        — Я имею в виду, что невозможно, наверное, писать, например, роман и все время думать, как он будет читаться через сто лет...
        — Конечно, невозможно. А с другой стороны, если его не будут читать через сто лет, на кой черт его писать...
        — А деньги! — со злостью замечает проводник. — Ты за него не беспокойся, Профессор, ни о чем таком он не думает. О бабах он думает, о скачках, вот и все его размышления... Истина! Ты его лучше спроси, сколько ему за строчку платят!
        Пауза. Потом Профессор тихонько говорит:
        — Тихо...— говорит проводник.
        Дрезина замедляет ход. Впереди из тумана надвигается какое-то полуразрушенное станционное строение.
        — Приехали. — Проводник спрыгивает на шпалы. — Отдых!
        — Фу-ты! — произносит Писатель, распрямляясь. — Ну теперь-то хоть можно хлебнуть?
        На газете, расстеленной поверх платформы, стоят термос с кофе, бутылка спиртного, развернуты пакеты со снедью. Все трое усердно жуют, прихлёбывая из складных стаканчиков. Теперь уже совсем светло, но туман не рассеялся, он такой же густой, как и раньше, только не молочно-белый, а зеленоватый.
        — Вы для меня оба новички, — говорит проводник. — Я вас в Зоне не видел и ничего хорошего от вас не жду. Вы меня наняли, и я постараюсь, чтобы вы остались живы как можно дольше, а поэтому не извольте обижаться. Церемониться некогда. Буду просто лупить чем ни попадя, если что не так.
        — Только, пожалуйста, не но левой руке, — говорит Писатель.
        — Почему?
        — Она у меня сломана в детстве. Я её берегу.
        — А... — проводник усмехается. — А я думал — ты левша, пишешь левой. Ладно, тогда буду по голове. Как она у тебя с детства?
        — Уж очень вы с нами суровы, — говорит Писатель и тянется к бутылке.
        Проводник перехватывает бутылку, накрепко завинчивает пробку и суёт бутылку в карман куртки.
        — Эхе-хе-хе-хе, — произносит Писатель и наливает себе кофе.
        — Тихо как, — говорит Профессор. Он задумчиво курит, прислонившись спиной к борту дрезины.
        — Здесь всегда тихо, — говорит проводник. — До пулемётов далеко, километров пятнадцать, а в Зоне шуметь некому.
        — Неужели пятнадцать километров? — говорит Профессор. — Я и представления не имел, что можно так углубиться.
        — Можно. Углублялись. Сейчас вот туман разгонит, увидишь, как они тут углубились.
        Длинный скрипящий звук доносится вдруг из тумана. Все, даже проводник, вздрагивают.
        — Что это? — одними губами произносит побледневший Писатель.
        Проводник молча мотает головой.
        — А может быть, это всё-таки правда, что здесь... живут? — говорит Профессор.
        — Кто? — презрительно бросает проводник.
        — Не знаю... Но есть легенда, будто какие-то люди остались в Зоне...
        — Болтовня это, а не легенда, — обрывает его проводник. — Никого здесь нет и быть не может. Зона это, понятно? Зона!
        На протяжении этого разговора Писатель вертит головой, переводя взгляд с одного на другого. Он всё ещё бледен, но постепенно успокаивается.
        — Я, конечно, понимаю, — говорит он, — что Зона — это именно Зона, а не лоно, не два газона и не три, скажем... э... бизона. Но на всякий случай я с собой кое-что прихватил.
        — Что прихватил? — проводник уставляется на Писателя неподвижным взглядом. — Что ты там ещё прихватил, чучело?
        Писатель многозначительно похлопывает себя по заду.
        — Дай сюда, — говорит проводник и протягивает руку.
        — Зачем?
        — Дай сюда, говорю!
        Писатель колеблется. Выражение многозначительного превосходства сходит с его лица.
        — В Зоне стрелять не во что, дурак, — говорит проводник. - Дай свою пушку.
        — Не дам, — решительно говорит Писатель, но сейчас же добавляет тоном ниже: — Мне нужно, понимаете?
        — Понимаю, — говорит проводник неожиданно мягко. — Только на самом деле ничего такого тебе там не понадобится. Если долбанёт тебя по-настоящему, то ничего тебе уже не поможет. А если прикуёт тебя или, скажем, прижжёт, то я тебя вытащу. Мёртвого — да, брошу. Ну, а живого — вытащу. Это я тебе обещаю. Зря денег не беру. Давай.
        Писатель нехотя вытаскивает из заднего кармана и протягивает крошечный дамский браунинг.
        — Там всего один заряд, — бормочет он. — В стволе.
        — Поня-атно... — Проводник выщёлкивает патрон и небрежно бросает оружие на шпалы. — В Зоне стрелять нельзя, — говорит он поучительно. — В Зоне не то что стрелять — камень бросить иной раз опасно. А у тебя? — обращается он к Профессору.
        Тот берется двумя пальцами за край воротника куртки.
        — У меня на этот случай ампула... — говорит он виновато.
        — Чего-чего?
        — Ампула зашита. Яд.
        Проводник ошеломлён.
        — Н-ну, ребята!.. Нет, это... Вы что сюда — помирать пришли? Облегчиться никто не хочет? — Он соскакивает на шпалы. — Смотрите, потом, может, и некогда будет. Или негде...
        Он отходит от дрезины и сейчас же скрывается в тумане.
        — А действительно, зачем вы сюда пришли? Модный писатель, вилла... Женщины, наверное, на шею вешаются гроздьями...— Профессор смотрит на Писателя, высоко задирая брови.
        — Это вам не понять, Профессор, — рассеянно отзывается Писатель, подбрасывая на ладони складной стаканчик. — Есть у писателей такое понятие: вдохновение. Так вот: понятие-то у меня есть, а самого вдохновения нет. Иду выпрашивать.
        — То есть вы что же — исписались? — негромко говорит Профессор.
        — Что? А, да, то есть у меня его никогда не было. Да это не интересно. А вы?
        Профессор не успевает ответить. Появляется проводник.
        — Скоро пойдём. Укладывайтесь.

Зона

        Тумана больше нет.
        Слева от насыпи расстилается до самого горизонта холмистая равнина, совершенно безжизненная, погружённая в зеленоватые сумерки. А над горизонтом, расплываясь в ясном небе, разгорается спектрально чистое изумрудное зарево — нечеловеческая заря Зоны. И вот уже тяжело вываливается из-за чёрной гряды холмов разорванное на несколько неровных кусков зелёное солнце.
        — Вот за этим я тоже сюда пришел... — сипло произносит Писатель.
        Лицо его зеленоватое, как и у Профессора. Профессор молчит.
        — Не туда смотрите, — раздаётся голос проводника. — Вы сюда посмотрите.
        Писатель и Профессор оборачиваются.
        Справа от насыпи тоже тянется холмистая равнина, вдали виднеются какие-то столбы, торчит искореженная конструкция высоковольтной передачи. Среди холмов видна дорога. Насыпь здесь изгибается широкой дугой, и с того места, где стоят наши герои, хорошо видна голова состава, которым доставлена была сюда когда-то танковая часть.
        Но что-то случилось там впереди: тепловоз и первые две платформы валяются под откосом, несколько следующих стоят на рельсах наперекосяк — танки с них сползли и валяются на боку и вверх гусеницами на насыпи и под насыпью. Несколько машин удалось, видимо, благополучно спустить под насыпь; видимо, их даже пытались вывести на дорогу, но до дороги они так и не дошли — остались стоять между дорогой и насыпью небольшими группами, пушками в разные стороны, некоторые вросшие в землю по самую башню, некоторые наглухо закупоренные, а некоторые — с настежь распахнутыми люками.
        — А где же... люди? — тихо спрашивает Писатель. — Там же люди были.
        — Это я тоже каждый раз здесь думаю, — понизив голос, отзывается проводник. — Я ведь видел, как они грузились у нас на станции. Я тогда ещё мальчишкой был. Тогда все думали, что пришельцы нас завоевать хотят. Вот и двинули этих... стратеги... — Он сплёвывает. — Никто ведь не вернулся. Ни одна душа. Углубились. Ну, ладно. Значит, общее направление у нас будет вон на тот столб... — Он протягивает руку, указывая. — Но вы на него не глядите. Вы под ноги глядите. Я вам уже говорил и скажу ещё раз. Оба вы — дерьмо. Новички. Без меня вы ничего не стоите, пропадёте, как котята. Поэтому я пойду сзади. Идти будем гуськом. Путь прокладывать будете по очереди. Первым пойдёт Профессор. Я указываю направление — не отклоняться, вам же будет хуже. Бери рюкзак.
        Профессор поднимает на плечи рюкзак.
        — Так, Профессор, первое направление — вон тот белый камень. Видишь? Пошел, — приказывает проводник.
        Профессор первым начинает спускаться с насыпи. Отпустив его на пяток шагов, проводник командует.
        — Как тебя... Писатель! Пошёл следом!
        И, подождав немного, начинает спускаться сам.
        Зелёное утро Зоны закончилось, растворилось в обычном солнечном свете.
        Спустившись с насыпи, они теперь медленно, гуськом поднимаются по склону пологого холма. Насыпь отсюда видна как на ладони. Что-то странное происходит там, над поверженными танками: словно бы струи раскалённого воздуха поднимаются над этим местом, и в них время от времени вспыхивает и переливается яркая радуга.
        Но они не смотрят туда. Профессор идёт впереди и перед каждым шагом настороженно высматривает место, куда поставить ногу. Писатель бредет следом, глядя не столько себе под ноги, сколько под ноги Профессору.
        Дистанцию он соблюдает плохо, но проводник пока молчит. Взгляд его с привычной автоматической быстротой скользит от собственных ног к затылку Писателя, к затылку Профессора, вправо от Профессора, влево от Профессора и снова к себе под ноги.
        Профессор добирается до вершины холма, и проводник сейчас же командует:
        — Стой!
        Профессор послушно замирает, а Писатель делает еще пару шагов и оборачивается, очень недовольный.
        Проводник стоит неподвижно, полузакрыв глаза, и шевелит пальцами вытянутой руки, словно что-то ощупывая в воздухе:
        — Ну, что там еще? — брезгливо осведомляется Писатель.
        Проводник осторожно опускает руку и бочком-бочком придвигается ближе к Профессору. Лицо его напряжённое и недоумевающее.
        — Не шевелитесь... — хрипло говорит он. — Стоять на месте, не двигаться...
        Писатель испуганно озирается.
        — Не шевелись, дурак! — севшим голосом шипит проводник.
        Они стоят неподвижно, как статуи, а вокруг — мирная зелёная травка, кусты тихонько колышутся под ветерком, и над всем этим — яркое ласковое солнце. Потом проводник вдруг говорит на выдохе:
        — Обошлось... Пошли. Нет, погоди, перекурим.
        Он присаживается на корточки и тянет из кармана пачку с сигаретами. Губами вытягивает сигарету и протягивает пачку Профессору, который присаживается рядом.
        Писатель спрашивает с раздражением:
        — Ну хоть подойти-то к вам можно?
        — Можно, — отзывается проводник, затягиваясь. — Подойти можно. Подойди. — Голос его крепнет. — Я тебе что говорил?
        Писатель останавливается на полпути.
        — Я тебе что говорил, дура? Я тебе говорю «стой», а ты прёшься, я тебе говорю «не шевелись», а ты башкой вертишь... Нет, не дойдёт он, — сообщает проводник Профессору.
        — Что ж делать? У меня реакция плохая, — жалобно говорит Писатель. — Дайте сигаретку, что ли...
        — А реакция плохая — сидел бы дома, — говорит проводник, вытаскивая из кармана горсть разнокалиберных гаек.
        Он начинает «провешивать» дорогу.
        Бросает одну гайку впереди себя. Пауза. Медленно подходит к месту, где она упала. Кидает другую. И так шаг за шагом, от гайки к гайке.
        — Давай! — зовет проводник Профессора. — Вроде обошлось...
        Осторожным аллюром они движутся дальше. Профессор — Писатель — проводник. Солнце уже поднялось высоко, на небе ни облачка, припекает. Слева — склон, справа — канава, наполненная черной стоячей водой. Очень тихо: не слышно ни птиц, ни насекомых. Только шуршит трава под ногами.
        Через несколько шагов Писатель начинает насвистывать. Ещё через несколько шагов наклоняется, подбирает прутик и идёт дальше, похлопывая себя прутиком по штанине.
        Проводник тяжелым взглядом наблюдает за его действиями и, когда Писатель принимается своим прутиком сшибать пожухлые цветочки справа и слева от себя, проводник достаёт из кармана гайку и очень точно запускает её прямо в затылок Писателю. Веселый свист обрывается тоненьким взвизгом.
        Писатель хватается за голову и приседает на корточки, согнувшись в три погибели. Проводник останавливается над ним.
        — Вот так вот это и бывает, — говорит он. — Только вот взвизгнуть ты вряд ли успеешь... В штаны не наложил?
        Писатель медленно распрямляется.
        — Что это было? — с ужасом спрашивает он, ощупывая затылок.
        — Это я хотел тебе показать, как будет, — объясняет проводник. — если ты так по Зоне ходить будешь! Самоубийца...
        — Ладно, ладно, — отвечает Писатель, облизывая губы. — Понял.
        Они бредут через свалку. Блестит битое стекло, валяется мятый электрический чайник, кукла с оторванными ногами, рваное тряпьё, россыпи ржавых консервных банок...
        Впереди теперь идет Писатель, лицо у него злое и напряжённое, губы кривятся.
        Огромный ров, заполненный вздутой тушей полуспущенного аэростата воздушного заграждения. Они ступают на прогибающуюся поверхность, медленно идут, осторожно переставляя ноги, и вдруг Писатель издаёт странный каркающий звук и останавливается.
        И начинает намокать. Влага проступает от его тела наружу сквозь одежду, влага струится по его лицу, струйки сбегают со скрюченных пальцев, волосы облепляют щеки и потом целыми прядями начинают сползать на грудь и на плечи.
        — Спокойно, ребята, — произносит проводник. — Влопались. Ляг! — кричит он Писателю. — Лечь попробуй! И ты ляг! Профессор! Ложись! Ничего, ничего, сейчас он ляжет...
        Проводник и Профессор ложатся, а Писатель не может. Видно, как его тело сводит судорога.
        А затем все также неожиданно прекращается. Влага высыхает на глазах, и вот уже Писатель такой же сухой, как прежде, только на плечах и груди висят, колышась под ветерком, сухие пряди выпавших волос. Обессиленный, он валится на бок.
        Проводник, за ним Профессор поднимаются, осторожно подходят к Писателю.
        — Ничего, ничего, — говорит проводник. — Сейчас он встанет... А действительно, везучий дьявол... У добрых людей здесь, бывало, глаза вытекали, а он одними волосьями отделался... Ну, вставай, вставай, нечего валяться...
        Писатель с трудом поднимается, ощупывает голову, рассматривает волосы на пальцах.
        — Пошли, — говорит проводник. — Все равно не сосчитаешь... Профессор, вперед.
        Они вступают под истлевшую от времени маскировочную сетку. Видимо, когда-то здесь были пулеметные позиции: валяются патронные ящики, вросшие в землю пулеметы, занесенные песком каски и противогазы.
        — Привал, — объявляет проводник.
        Все стоят неподвижно. А вокруг снова тишина, только посвистывает ветер и шуршит мятая грязная газета, обмотавшаяся вокруг ноги Профессора.
        — Погодите, — говорит Писатель. — Ноги что-то... шалят...
        — Что это было? — спрашивает Профессор, не оборачиваясь.
        Писатель нервно хихикает, проводник говорит:
        — Не знаю я... Было и прошло, и слава богу. — И шипит, озираясь: — Экое дрянное место!
        Они расположились в тени маскировочной сетки. Проводник разливает в протянутые стаканчики спиртное. Все выпивают.
        — Как у вас аппетит, Профессор? — спрашивает Писатель, с отвращением откусывая от крутого яйца.
        — Признаться, неважно, — отзывается тот.
        — Пива бы сейчас, — вздыхает Писатель. — Холодненького! В глотке пересохло.
        Проводник сейчас же разливает ещё по стопке. Профессор осторожно спрашивает его:
        — Долго нам ещё?
        Проводник молчит, а потом угрюмо отвечает:
        — Не знаю.
        — А по карте?
        — А что по карте? Потом, разве это карта? Масштаба там нет. Дикобраз, правда, за двое суток обернулся, так то Дикобраз...
        — Какой Дикобраз? — спрашивает Писатель.
        Проводник усмехается, неторопливо закуривает.
        — Дикобраз — это, брат, не нам чета. С первых дней начал, меня водил, когда я подрос. Большой был человек. Ас.
        — А почему — был? — спрашивает Писатель. — Он что...
        — Во-во. То самое. Уходили вдвоём-втроём, а возвращался один. Вот вам бы с ним сходить... — Он неприятно смеётся, переводя взгляд с Профессора на Писателя и обратно. — А впрочем, досюда вы бы и с ним дошли. Ладно! — обрывает он себя. — Вы как хотите, а я присплю немного. Да не галдите здесь... И не вздумайте здесь разгуливать...
        Проводник засыпает, положив голову на рюкзак, а Профессор с Писателем, прислонившись спинами к глиняному откосу, курят и беседуют:
        — А что с ним всё-таки случилось, с этим асом? — спрашивает Писатель.
        — Он был единственным человеком, кто до места добрался и вернулся, — отзывается Профессор. — Вернулся и в два дня разбогател... — Профессор замолкает.
        — Ну?
        — А потом повесился. Через неделю.
        — Почему?
        Профессор пожимает плечами.
        — Тёмная история. Он снова собирался туда, вдвоем с... нашим... Наш пришёл к нему в назначенное время, а Дикобраз висит. А на столе — карта и записка с пожеланием всяческих успехов.
        — А может быть, наш-то его... того?
        — Да. Он может, — легко соглашается Профессор.
        Некоторое время они молча курят.
        — А как вы полагаете, Профессор, это самое место действительно существует? Где сбываются желания...
        — Дикобраз разбогател. Он всю жизнь мечтал стать богатым.
        — И повесился...
        — А вы уверены, что он шел за тем, чтобы разбогатеть? Дикобраз этот? Он что, говорил кому-нибудь, зачем он ходил в Зону? Просто на самом деле человек никогда не знает, чего он хочет. Человек — существо сложное. Голова его хочет одного, спинной мозг — другого, а душа — третьего... И никто не способен в этой каше разобраться. Во всяком случае, здесь речь идет о сокровенном. Вы понимаете? О сокровенном желании!
        — Это верно, — говорит Писатель. — Это очень верно вы говорите. Давеча вот я сказал, что иду сюда за вдохновением... враньё это. Плевал я на вдохновение...
        Профессор с любопытством смотрит на него.
        Писатель, помолчав, продолжает:
        — Хотя, может быть, и в самом деле за вдохновением... Откуда я знаю, как назвать то, чего я хочу? Это какие-то неуловимые вещи: стоит их назвать, и их смысл исчезает, тает. Как тропическая медуза на солнце. Видели когда-нибудь?
        Профессор опускает глаза и принимается рассматривать свои грязные обломанные ногти.
        — Ну-ну. Кстати, должен вам сказать, что вам... именно вам — вообще ходить туда противопоказано.
        Писатель лицемерно кивает.
        — Ну да, ну да... Я, конечно, не учёный... Вот вы — другое дело! Вы в самом деле учёный? Тогда конечно! Эксперимент, факты... Истина в последней инстанции. Только, по-моему, фактов не бывает. Их вообще не бывает, а уж здесь, в Зоне, и подавно. Здесь всё кем-то выдумано, неужели вы не чувствуете? Всё это чья-то идиотская выдумка! Нам всем морочат голову. Кто — непонятно. Зачем? Тоже непонятно.
        — А может быть, все-таки интересно узнать: кто и зачем?
        — Да не в этом дело! «Кто и зачем»? Что толку от ваших знаний? Чья совесть от них станет чище? Чья совесть от этого заболит? Моя? У меня нет совести, у меня есть только нервы. Обругает какая-нибудь сволочь — рана. Другая сволочь похвалит — ещё рана... Им ведь всё равно, что я пишу! Они всё сжирают! Душу вложишь, сердце свое вложишь — сожрут и душу и сердце. Мерзость вынешь из души — жрут мерзость... Им всё равно, что жрать. Они все поголовно грамотные, у всех у них сенсорное голодание... И они все жужжат, жужжат вокруг меня — журналисты, редакторы, критики, бабы какие-то непрерывные... А потом они хвастаются перед мужьями, что я соизволил с ними переспать! И все они требуют: давай, давай! И я даю, а меня уже тошнит, я уже давным-давно перестал быть писателем... Какой из меня к черту писатель, если я ненавижу писать, если для меня писание — это мука, постыдное неприятное занятие, что-то вроде болезненного физиологического отправления...
        Он замолкает внезапно и некоторое время лежит с закрытыми глазами. Лицо его подергивается.
        — Темпераментно... — медленно говорит Профессор. — Оч-чень темпераментно... А ведь вы готовы облагодетельствовать их всех, господин писатель!
        — А ну вас совсем! — не раскрывая глаз, отзывается тот.
        — Нет-нет, ведь это очень опасно, вы понимаете? Темпераментный благодетель!
        Писатель рывком садится и в бешенстве глядит на Профессора.
        — Что опасного? Что опасного? Я покоя хочу, понимаете? Покоя!
        — Понимаю. Но ведь вы не в пустыню удаляетесь сейчас — искать тихой жизни. Вы идете в Зону! К тому самому месту!
        Писатель снова откидывается на спину и закрывает глаза ладонью.
        — А, не хочу я с вами спорить! В спорах рождается истина, будь она проклята!..

Система Orphus





«Вернуться к оглавлению Сценарий «Машина желаний» (окончание) »

  © 2008–2011, Медиа-архив «Андрей Тарковский»