Медиа-архив Андрей Тарковский


  Медиа-архив
  Новости
  Тексты
  Аудио
  Видео скачать
  Видео смотреть
  Фотографии
  Тематический раздел
  Авторы
  Магазин
  Баннеры


  Электронная почта









Тексты » Хроники «Сталкера» » Аркадий и Борис Стругацкие. Сценарий «Машина желаний» (промежуточный вариант) (окончание)


Аркадий и Борис Стругацкие. Сценарий «Машина желаний» (промежуточный вариант) (окончание)


        Проводник открывает глаза. Некоторое время лежит, прислушиваясь. Затем бесшумно поднимается, мягко ступая, выходит из тени и останавливается над спящими Профессором и Писателем. Какое-то время он внимательно разглядывает их по очереди. Лицо у него сосредоточенное, взгляд оценивающий. Наконец, покусав нижнюю губу, он негромко командует:
        — Подъём!
        Узкая расщелина между двумя холмами, наполненная грязной жижей. Они идут по полусгнившей хлюпающей гати. Над поверхностью болота клубится отвратительный туман. Проводник идёт впереди, Писатель с Профессором тащатся сзади. Они тяжело дышат, видно, что изрядно устали.
        Проводник вдруг останавливается, будто налетев на невидимое препятствие. Он стоит совершенно неподвижно и осторожно поводит носом из стороны в сторону.
        Писатель останавливается рядом и, опираясь на жердь, еле переводит дух.
        — Ну... что такое ещё? — спрашивает он.
        — Помолчи... — тихо говорит проводник.
        Он делает движение шагнуть, но остается на месте. Запускает руку в карман, вытаскивает гайку, хочет замахнуться, но не решается. Гайка падает из его руки. Лицо его бледно до зелени и покрыто потом.
        — Н-ну уж нет... — бормочет он.
        Растопырив руки, он пятится назад. Потом, не глядя, отбирает у Писателя жердь и тыкает ею в болото рядом с гатью.
        — Так-то оно будет вернее... — сипит он. — А ну, давай за мной...
        Он осторожно слезает с гати и сразу проваливается выше колен.
        — Это ещё зачем? — жалобно и устало спрашивает Писатель.
        Проводник не отвечает. Ощупывая перед собой дорогу жердью, он всё круче забирает в сторону от гати.
        Они бредут в тумане по пояс в чавкающей жиже, то и дело падая, погружаясь с головой, отплевываясь и кашляя. Остановиться нельзя, трясина засасывает.
        Вдруг Профессор проваливается по шею, тщетно пытается подняться и лечь плашмя, но у него ничего не получается.
        — Помогите! — из последних сил кричит он.
        Проводник оборачивается. Неподдельный ужас изображается на его лице.
        — Ты к-куда? — хрипло кричит он и, расплескивая грязь бредет к Профессору. — Рюкзак! Рюкзак сбрось!
        Профессор мотает головой, торчащей над поверхностью жижи.
        — Жердь! — сипит он. — Дайте мне жердь!
        — Бросай рюкзак, тебе говорят!
        — Рюкзак сними, идиот! — визжит Писатель, беспомощно барахтаясь в грязи.
        — Же... — Профессор уходит в болото с головой, снова выныривает и ревет страшным голосом: — Жердь давай, скотина!
        Он пытается схватиться за протянутую жердь, промахивается, потом, наконец, ощупью находит и вцепляется в неё обеими руками.
        С трудом они выкарабкиваются на сухой глинистый склон.
        — Ну и утонул бы, как топорик, — ворчит проводник. — И меня бы с собой утянул. Остался бы писатель один по трясине ползать. Вцепился в мешок свой!
        — Нечего было туда лезть, — огрызнулся Профессор.
        — Не твоего ума дело, куда мне лезть...
        — Вот и мешок мой — тоже не твоего ума дело!
        — Что у вас там — сокровища? — раздраженно прикрикивает Писатель, но Профессор не обращает на него никакого внимания.
        — Чутье у меня, ты можешь это понять или нет? Чутье!
        — Хорошенькое чутье!
        — Вот дурак очкастый. — Проводник хлопает себя по коленям, с него ссыпаются ошметки присохшей грязи.
        — Мое зрение — это не ваше дело. И вообще — хватит. Глупо.
        — Не глупо. А тебе жердью этой надо бы промеж ушей! Дай сюда бутылку... Это надо же — из-за пары грязных подштанников чуть в рай не отправился.
        — Какие подштанники? — спрашивает Писатель.
        — Ну что там у него в мешке? Ну, консервы...
        — Какие к черту консервы! Не мог я его отцепить, не мог! Я бы потонул, пока его отцеплял, черт вас всех дери!
        — Ладно. Хватит... — Проводник поднимается и, наморщив лоб, оглядывает местность. — Куда же это нас занесло? Место какое-то незнакомое... Вот ведь сволочь Дикобраз — ничего у болота не указал, а там что-то определенно есть... Может быть, конечно, уже потом появилось, после него...
        — Кстати, — подает голос Профессор. — Дикобраз — единственный человек, который дошел до того места?
        — Других не знаю.
        — А были такие, которые шли, но не дошли? — спрашивает вдруг Писатель.
        — Были и такие. И я ходил, да не дошел.
        — А зачем они шли? — спрашивает Профессор.
        — Кто за чем... В основном за деньгами, конечно. Ты думаешь, я не знаю, зачем ты идешь? Хочешь скажу? В экспедицию тебя не взяли, вот ты и решил им всем доказать. И правильно! Понимаешь? Свои личные дела поправить, открытие какое-нибудь сделать, чтобы все ахнули. Вот, мол, оказывается, профессор-то у нас какой, дать ему Нобелевскую премию!
        — Ну, а вы? Вы зачем идете?
        Некоторое время проводник неприязненно молчит.
        — У меня дела свои... семейные.
        — Как у Дикобраза? — тихонько спрашивает Профессор.
        Проводник резко поворачивается и смотрит на него, но Профессор лежит с закрытыми глазами, покойно сложив руки на груди.
        — Ты меня с ним не ровняй, — произносит проводник угрожающе. — Ты его не знал, в глаза не видел, и меня ты не знаешь. Так что нечего нас ровнять.
        — Никто никого не знает, — говорит Профессор, не открывая глаз.
        — Да бросьте вы в самом деле! — с раздражением говорит Писатель. — Никто никого не знает, видите ли! Тоже мне — бином Ньютона! Семейные дела у него... Проигрался на скачках, дома жрать нечего, работать не хочет, потому что сроду был люмпеном... А насчет спиртного мы весьма даже повадливы, и в картишки не прочь... А жена, конечно, лахудра и ведьма, пилит, деньги, мол, давай... И детей куча, и все бандиты, из участка не вылезают... Никто никого не знает! Тоже мне — проблема!
        На протяжении этой речи проводник наливается кровью, пытается что-то сказать, прервать, но не может. И только когда Писатель умолкает, он, наконец, выдавливает из себя:
        — С-сам ты... да как ты про меня можешь? Что ты про меня можешь знать? Писателишка ты задрипанный, шкура продажная... Тебе стены в сортирах расписывать, дармоед... А дочь у меня — ты знаешь? Что она калека от рождения — это ты знаешь? Я по Зоне ходил — а она за это расплачивается! Ребенок, а ее дразнят, потому что она слепая и на костылях ходит! Все, что из Зоны приносил, на докторов ухлопал, а они уже и не обещают ничего. Тоже профессора. Вроде вас!.. Э, что с тобой разговаривать, с заразой!
        Он резко поднимается и скрывается за холмом.
        — Зря вы так, — говорит Профессор.
        — Что — зря? Ну что — зря? Врет же он все. Только что придумал. Я же его насквозь вижу!
        — Нет-нет. Я ведь его давно знаю. Биография у него страшненькая. Сталкером стал еще мальчишкой, в тюрьме сидел несколько раз, калечился, и дочка у него на самом деле мутант, «жертва Зоны», как пишут в газетах. Он несколько лет назад работал у меня в институте лаборантом, так что я...
        — Все равно врет. Не в дочке дело. Насчет дочки ему сейчас в первый раз в жизни в голову пришло. А просто люмпен не любит, когда его называют люмпеном. Он нуждается в высоком cтиле, ему благородство чувств подавай... Граф, швырнув перчатку, гордо удалился. А домой он вернется с мешком денег, вот увидите...
        — Чувствуется рука мастера. Ладно, не в этом дело.
        Пауза. Затем Профессор ухмыляется:
        — С добычей вернулся — счастье. Живой вернулся — удача. Патрульная пуля — везенье. А все остальное — судьба.
        — Что это за унылая мудрость?
        — Местный фольклор. Вы все время забываете, что мы находимся в Зоне. В Зоне нельзя делать резких движений и допускать резких высказываний.
        — Виноват. Только не люблю я, когда вокруг простых вещей разводят философические сопли.
        — А что вы вообще любите?
        — Раньше писать любил, а теперь ничего не люблю. И никого.
        — Вам никогда не приходило в голову, что будет, когда в это самое место, куда мы идем, поверят все? Когда они все сюда кинутся, тысячами, сотнями тысяч? — вдруг спрашивает Профессор.
        — И сейчас многие верят, да как добраться?
        — Доберутся, дружок, доберутся. Один из тысячи, а доберется. Добрался ведь Дикобраз... А Дикобраз еще не самый плохой человек. Бывают люди и пострашнее. Золото им не нужно, и семейных дел у них никаких нет. Они будут мир исправлять, голубчик! Весь мир переделывать по своей воле, все эти несостоявшиеся императоры всея земли, великие инквизиторы, фюреры всех мастей, благодетели и благоносцы... Думали вы об этом?
        — Откровенно говоря, нет, — отвечает Писатель.
        — А вы подумайте. Что касается меня, то я склонен верить в страшные сказки. В добрые — нет, а в страшные — да...
        Писатель, кривя рот, пристально разглядывает Профессора.
        — Ничегошеньки вы все-таки в людях не понимаете, — говорит он наконец. — Опять философические сопли. Разумеется, он, может быть, и придет туда весь мир переделывать, но ведь на самом-то деле на мир ему наплевать, нужны ему бабы, водка нужна, денег побольше... Ведь у них же воображения ни черта нет, профессор! Ну, в крайнем случае пожелает он от всего сердца, чтобы его начальника автомобилем переехало... Поймете вы, откуда все эти фюреры берутся? Либо его бабы не любят, либо критики не ценят, либо изо рта у него воняет невозможно... Вы, профессор, сами в этом убедитесь, когда до места доберетесь... Я ведь вас тоже насквозь вижу. У вас же на лице написано, что вы-то как раз и замыслили какое-то чудовищное благодеяние всему человечеству. Другой бы на моем месте испугался. А я — видите? — спокоен!
        — За меня вы спокойны, — говорит Профессор. — Оно и видно. Всех под свою мерку меряете. Политик, социолог из вас, знаете ли... За меня вы спокойны. А за себя?
        — За себя? Ну, мои дела никого не касаются. Мне на весь ваш мир наплевать. Меня во всем вашем мире интересует только один человек — вот этот... — Писатель тычет себя в грудь пальцем. — Стоит чего нибудь этот человек или нет? Зря он до сих пор небо коптит или все-таки слепил свой золотой кирпичик...
        — Послушайте, — говорит Профессор. — Не надо себя обманывать. То вы говорите, что идете туда за вдохновением, то за красотой, то за покоем...
        — А вот когда я узнаю, что я такое, тогда мне будет и покой, и вдохновение, и красота...
        — А если вы узнаете, что вы — дерьмо? Если узнаете, что не только своего кирпичика не слепили, но и чужой сожрали? Хорошенький покой!
        — А вот это, дорогой Эйнштейн, уже не ваше дело. Занимайтесь, пожалуйста, своим человечеством, только минус я.
        — Да-да, это понятно. Меня ведь беспокоит вот что. Мне кажется, что на самом деле вам просто хочется, чтобы все от вас отстали и по возможности — навсегда.
        — Золотые слова!
        — Но раз все — значит, и я, — говорит Профессор. — Поэтому я и прошу вас: подумайте все-таки, зачем вы идете. Хорошенько подумайте! Ведь существуют миллиарды людей, которые совершенно не виноваты в том, что вы — дерьмо.
        Возвращается проводник.
        — Хватит валяться, — говорит он. — Пошли...
        Они бредут по проселочной дороге, покрытой тончайшей пылью. При каждом шаге пыль взлетает и некоторое время висит в неподвижном воздухе. Вдоль дороги тянутся ветхие телеграфные столбы. Очень жарко, впереди над дорогой висит горячее марево.
        Профессор, идущий первым, вдруг останавливается, оборачивается к своим спутникам и растерянно произносит:
        — Там машина какая-то... И двигатель у нее работает...
        — Не обращай внимания, — говорит проводник. — Он уже двадцать лет работает. Лучше под ноги гляди и держись середины...
        Они проходят мимо стоящего у обочины совершенно новенького, как с конвейера, грузовика. Двигатель его работает на холостых оборотах, из глушителя вырывается и стелется по ветру синеватый дымок. Но колеса его по ступицы погружены в землю, а сквозь приоткрытую дверцу кабины и сквозь дно кабины проросло тоненькое деревце.
        Когда-то, вероятно в самый день посещения, огромный грузовоз тащил по этой дороге на специальном прицепе длинную, метрового диаметра трубу для газопровода. Грузовоз врезался в столб слева, а труба скатилась с прицепа и легла слегка наискосок, перегородив путь. Вероятно, тогда же сорвались и упали поперек дороги телеграфные и телефонные столбы. Теперь провода совершенно обросли какой-то рыжей мочалой. Мочала висит сплошной занавеской, перегородив проход по дороге.
        Жерло трубы черное, закопченное, и земля перед ним вся обуглена, словно из трубы не раз обрушивалось коптящее пламя.
        — Это что — туда лезть? — спрашивает Писатель, ни к кому, в частности, не обращаясь.
        — Прикажу и полезешь, — холодно говорит проводник и подбирает с обочины несколько булыжников. — Ну-ка, отойдите. — Отведя руку, он швыряет булыжник в жерло трубы, а сам отскакивает.
        Слышно, как булыжник грохочет и лязгает внутри трубы. Подождав немного, проводник швыряет второй булыжник. Грохот, дребезг, лязг. Тишина.
        — Так, — произносит проводник и медленно отряхивает ладони. — Можно. — Он поворачивается к Писателю. — Пошли.
        Писатель хочет что-то сказать, но только судорожно вздыхает. Он достает из-за пазухи плоскую фляжку, торопливо отвинчивает колпачок, делает несколько глотков и отдает фляжку Профессору. Писатель вытирает рукавом губы. Глаза его не отрываются от лица проводника. Он словно ждет чего-то. Но ждать нечего.
        — Ну? Все остальное — судьба? — произносит он и с трудом улыбается.
        Он делает шаг к трубе. Останавливается перед страшным черным зевом. Медленно засовывает руки в карманы и поворачивается.
        — А почему, собственно, я? — осведомляется он, высоко задирая брови. — Какого черта? Не пойду.
        Проводник подходит к нему вплотную, и Писатель отступает на шаг.
        — Пойдешь! — сквозь зубы цедит проводник.
        Писатель молча мотает головой. Тогда проводник резко бьёт его в живот, хватает за волосы, распрямляет и хлещет по щекам.
        — Еще как пойдешь-то!.. — шипит он с напором.
        Профессор пытается схватить его за руку. Проводник, не глядя, отпихивает его локтем, попадает в нос, сшибает очки.
        — Ну!
        Писатель вытирает разбитые губы, смотрит на ладонь, смотрит на проводника.
        — Гос-споди... — произносит он.
        Безграничное отвращение проступает на его лице, и не говоря больше ни слова, он смачно сплевывает проводнику под ноги, поворачивается и ныряет в трубу.
        Проводник тотчас отскакивает в сторону, подальше от трубы, и оттаскивает за собой Профессора. Из трубы гулко доносятся лязг, стук и тяжелое дыхание.
        Профессор дрожащими руками водружает на место очки. Одно стекло перерезано трещиной. Шум в трубе стихает.
        — За мной! — хрипло кричит проводник и бросается в черное жерло.
        Оба вылезают из трубы в округлое куполообразное помещение, отдаленно похожее на восточную баню. Видимо, когда-то здесь размещалось что-то вроде командного пункта: стоят раскладные столы и стулья, на столах — несколько телефонов (все со снятыми трубками), полуистлевшие топографические карты, разбросанные карандаши. На полу — ящики с консервами и бутылками. Почему-то — детская коляска. Писатель сидит за одним из столов и откупоривает бутылку.
        — Ну вот и все, а ты боялась, — бодро произносит проводник.
        Здесь он явно впервые — озирается с огромным любопытством, заглядывает во все углы. Писатель, трудясь над бутылкой, хмуро-иронически наблюдает за ним.
        — Если я сказал — можно идти, значит, — можно, продолжает проводник. — Дай-ка сюда, что возишься? — он отбирает бутылку у Писателя и ловко выбивает пробку. — Куда тебе налить? Некуда? Ну, с горла пей, тебе первому, заслужил...
        Тем временем Профессор обходит помещение, рассеянно кладя на место телефонные трубки. Писатель надолго прикладывается к бутылке, потом упирает ее в колено и облизывается.
        — Ну как? Пробирает? — оживленно осведомляется проводник. — То-то! Дикобраз здесь несколько часов просидел, в чувство приходил и душеньку отводил... Да ты пей, пей, я непочатую возьму, тут их навалом.
        — Любезный Чинганчгук! — провозглашает Писатель. — Я понимаю, что все ваши хождения кругами есть не что иное, как своеобразная форма принесения извинений. Я вас прощаю. Тяжелое детство, среда, воспитание, я всё понимаю. Но не обольщайтесь! Я безусловно вам отомщу.
        Проводник, который возится с новой бутылкой, произносит:
        — Ну да?
        — Да-да. Я — человек мстительный, как все Писатели и остальные деятели искусства. Разумеется, я не собираюсь с вами драться и тем более стрелять вам между лопаток... Я все сделаю гораздо тоньше. Я запущу под вашу толстую шкуру такую иголку, что вам свет будет не мил. В самый мозг! В центральную нервную!..
        И в этот момент раздается телефонный звонок. Все вздрагивают, затем Профессор нерешительно берет трубку.
        — Да... — говорит он.
        Квакающий голос в селекторе раздражённо осведомляется:
        — Это два-двадцать три-сорок четыре двенадцать? Как работает телефон?
        — Представления не имею, — говорит Профессор.
        — Благодарю вас, проверка.
        Слышатся короткие гудки. Все глядят друг на друга, затем на телефоны. И вдруг Профессор поворачивается к спутникам спиной и быстро набирает какой-то номер. На лице его злорадство.
        — Слушаю! — отзывается хрипловатый мужской голос.
        — Извини, пожалуйста, если помешал, — говорит Профессор, — но мне не терпится сказать тебе несколько слов. Ты меня узнал, надеюсь?
        Пауза.
        — Что тебе надо?
        — Старое здание, котельная, четвёртый бункер. Угадал?
        — Я сейчас же звоню участковому.
        — Поздно! — ликующе произносит Профессор. — Я вне пределов досягаемости. Ты знаешь, где я нахожусь? В двух шагах! Я нахожусь в двух шагах от этого места, и ты ничего уже не можешь с этим сделать. Звони куда хочешь, пиши доносы, учреждай медицинские экспертизы, натравливай на меня своих сотрудников, угрожай — все что угодно. А звоню я тебе, чтобы сказать: ты — подлец, и тем не менее я — в двух шагах от места.
        Пауза.
        — Ты слушаешь? — говорит Профессор.
        — Ты понимаешь, что это конец тебе как ученому?
        — Переживу. Ради такого дела — переживу.
        — Ты понимаешь, что тебя ждет тюрьма? Каторга?
        — Перестань! Я же в двух шагах. Неужели сейчас меня можно запугать?
        Пауза.
        — Боже мой! — произносит, наконец, невидимый собеседник. — До чего же мы с тобой докатились! Прислушайся к себе. Ты ведь уже давно не думаешь о деле. Ты ведь даже не Герострат, ты... ты просто хочешь мне нагадить, набросать клопов в мою кастрюлю с супом, и ты в восторге, что тебе это удалось... Да ты вспомни, черт тебя подери, с чего все начиналось! Какие идеи, какой размах! А сейчас ты думаешь только обо мне и о себе. Где же миллионы, миллиарды, о которых мы говорили, миллионы и миллиарды ничего не ведающих душ! Господи, да иди, иди! Кончай свою... гнусность. Но я тебе все-таки напомню. Ты — убийца. Ты убиваешь надежды. Сто поколений придут за нами, и в каждом миллионы людей будут тебя проклинать и презирать...
        Профессор судорожно шарит по селектору, щелкает рычажками, но голос не умолкает.
        — Наверное, сейчас тебе наплевать на мои слова. Ты чувствуешь себя на коне и ничего не соображаешь... не смей вешать трубку! Дослушай, это касается уже лично тебя. Тюрьма не самое страшное, что тебя ожидает. Ты сам себе никогда этого не простишь! Я знаю, я вижу, как ты висишь над тюремной парашей на собственных подтяжках...
        Профессор с грохотом вешает трубку и некоторое время стоит, не оборачиваясь.
        — Веселый разговор, — замечает проводник и отхлебывает из бутылки. — Ах ты, тихоня!
        — Не обращайте внимания, — говорит Профессор. — Просто диалог с коллегой. — Он подходит к столу, садится и берет у проводника из рук бутылку. Рассматривает этикетку.
        — Пейте, ребята, отдыхайте, — говорит проводник. — Пейте, и последний бросок. — Он поворачивается к Писателю. — Ну, а ты что притих? Что ты там хотел мне сказать?
        На Профессора он деликатно старается не смотреть.
        — Да у меня как-то даже и злость пропала. От изумления, — признается Писатель. — Послушайте, следопыт, мы что — действительно в двух шагах от места?
        — Ну, в двух не в двух... близко.
        Наступает долгое молчание. Потом Писатель вдруг объявляет:
        — Знаете что? Зря мы все это затеяли. Ну его к черту! Я все это как-то не так себе представлял. Не пойду я дальше.
        — Как так — не пойдешь? — спрашивает проводник.
        — А так. Вы идите, а я вас здесь встречать буду. Осчастливленных...
        — Нет брат, так не годится.
        — А что? Там еще одна труба есть? — ехидно спрашивает Писатель. — Так это уж пусть профессор... теперь его очередь.
        — Какая труба? Что ты плетешь?
        — Это не важно, что я плету. Главное — что я дальше не иду. Была бы моя воля, я бы и вас... как это профессор квалифицировал? Благодетели? И вас бы не пустил.
        — Да ты что? Спятил? Два шага осталось...
        — Не в том дело, сколько осталось, а в том, сколько пройдено! — почти кричит Писатель. — Славно мы тут с вами пообщались. А до чего додумались!
        — И до чего же вы додумались? — севшим от злости голосом осведомляется проводник.
        — Я? Ты мне скажи, почему все-таки Дикобраз повесился?
        — При чем здесь Дикобраз? — возмущается проводник.
        — Я тебе объясню — при чем, но сначала ты мне ответь: почему он все-таки повесился?
        — Потому что он не за богатством шел, а за братом своим шёл младшим...
        — Так-так-так, за братом...
        — Он брата своего загубил, мальчишку. В Зону его с собой взял и где-то вместо себя подставил. А потом к старости совесть его замучила, и он пошёл в Зону, чтобы брату жизнь вернуть. А как дошёл до места, тут его снова жадность забрала, и вместо брата он денег пожелал. Понял?
        — Превосходно, — говорит Писатель. — Я так и думал. Но ты мне вот что объясни. Почему он все-таки повесился? Почему он ещё раз не пошёл, теперь уже точно не за деньгами, а за братом... а?
        — Этого я и сам не понимаю, — угрюмо говорит проводник.
        — А я понимаю. И он понял, потому и повесился. Дикобразу — дикобразово, и только дикобразово, и ничего, кроме дикобразова... Ты же сам мне говорил, на месте этом только сокровенные желания исполняются. А что ты там в голос кричишь!.. Брата, мол, хочу вернуть единственного, счастья, мол, хочу для всего человечества, вдохновения, мол, мне подарите! ... На месте этом те твои желания сбудутся, которые составляют твою натуру, суть! О которых ты понятия не имеешь, а они в тебе сидят и всю жизнь тобой управляют. Вот что произошло с Дикобразом. Ничего ты, ангел мой, не понял. Не жадность его одолела. Он на том месте на коленях стоял, брата вымаливал, от всей души, как ему казалось, от всей своей больной совести, а получил кучу денег, и ничего иного получить не мог, потому что Дикобразу дикобразово. Потому что совесть, душевные муки — это всё придумано, от головы. А суть его, дикобразова, была. Понял он это и уж тогда только повесился.
        Проводник слушает его приоткрыв рот.
        — Мне казалось, что я играю в интересную новую игру. Приключение. И вдруг понял, дружище, что все это — не шутки. Я, по правде, не очень даже в чудеса эти верю. Ну, попрошу там чего-нибудь, всё равно это сказки. А потом напишу. Об этом ведь никто ещё не писал... Нет, соколиный глаз, друг мой, я в такие игры не играю...
        — Слушай, Профессор, — говорит растерянно проводник. — Что это с ним? Скажи ему!
        Профессор пожимает плечами.
        — Да как же так? — говорит проводник. — Я ж иду за здоровьем для дочери, для мартышки моей несчастной, а получу, значит, неизвестно что?
        — Известно, — ласково произносит Профессор. — Всё совершенно точно известно...
        — Перестаньте, — перебивает его Писатель, и снова наступает тягостное молчание.
        Потом проводник угрюмо говорит:
        — Хватит. Подъем.
        Профессор угрюмо идет впереди, за ним — Писатель, а за Писателем, почти наступая ему на пятки, — проводник.
        — Ладно, врать не буду, — бубнит он. — Когда выходил, не думал я о мартышке, это точно... А теперь-то! Да я за нее кому хочешь горло порву! А ты мне толкуешь...
        — Слушай, перестань бормотать, — говорит Писатель, не оборачиваясь. — Что ты ко мне пристал? Не знаю я, чего ты на самом деле хочешь. И ты этого не знаешь! И ради бога, не отвлекайся. Смотри за дорогой... Как раз сейчас только гробануться не хватает...
        Впереди в дрожащем мареве виден задранный ковш покрытого ржавчиной экскаватора.
        И вот они останавливаются перед пологим спуском к тому самому месту и завороженно глядят вниз, на волшебную котловину. Проводник оглядывает спуск и на ржавом склоне замечает странные черные кляксы.
        — Ну, счастлив ваш бог, ребята! — говорит он сдавленным голосом. — Сдохла она.
        — Кто? — не сразу откликается Профессор.
        — Мясорубка. Видишь эти черные сопли? Сдохла жаба. Всё! Можно идти свободно.
        — Вот видите — мясорубка... — говорит Писатель удовлетворенно и усаживается на землю. — Приятное название.
        — Да уж, брат, куда приятнее! Здесь Дикобраз свою последнюю живую отмычку использовал. Кащей у него была кличка, молоденький такой дурачок...
        — И ты бы меня сюда погнал? — говорит Профессор. — Меня? В мясорубку?
        — А ты как думал? Одна труба да мясорубка чего стоят... А здесь только так и можно. А иначе — один шанс из четырёх. Лотерея! А в Зоне в азартные игры не играют...
        — Уму непостижимо, — говорит Писатель. — Переться через эти смертельные горки, убить двух товарищей, и всё ради мешка денег...
        — Во-первых, — жестко говорит проводник, — товарищей сюда не берут. Да и не бывает у сталкера никаких товарищей. Я сам себе товарищ. А во-вторых, из-за денег и не такие дела делают. Ты что, с луны свалился?
        — А если бы я не пошел? — спрашивает Профессор.
        — Да хватит вам об этом! — кричит проводник. — Пошел, не пошел... Повезло нам, и все! Труба пустая оказалась, мясорубка сдохла, что я вам — злодей какой-нибудь? Думаете, мне много радости было — живых людей на смерть гонять? Ну — кто первый хочет? Ты, может? Заслужил ведь... — обращается он к Писателю.
        Писатель решительно мотает головой.
        — Нет. Я ведь сказал, что не пойду. Просто хочу посмотреть на чудо это собственными глазами. Я скептик.
        — Тьфу! Да не бойся, сдохла она, говорят тебе! Ну, хочешь, я пойду первым. Ты не против? — спрашивает он Профессора.
        — Идите, идите... конечно, — отвечает Профессор. — Я ведь никогда и не собирался ни подходить туда, ни просить...
        — Как так — не собирался? — тупо произносит проводник. — Зачем же тогда ты сюда перся? Это ж не я тебя уговаривал сюда идти... ты сам просил, деньги сулил! Как же так — не собирался?
        Вместо ответа Профессор по примеру Писателя садится на землю, поставив рюкзак между колен.
        — Нет, вы посмотрите на этих идиотов! — ошеломленно говорит проводник. — Жизнью рисковали, через всё прошли, добрались, и на тебе! Сели и сидят!
        — И правильно делают, — говорит Писатель. — И ты тоже садись. Надо перед обратной дорогой посидеть.
        — Этот дурак облысел, этого в городе участковый ждет... Ты хоть волосы себе обратно попроси!
        — Снявши голову, по волосам не плачут, — говорит Писатель. — Брось, ангел, не унижайся! Садись с нами, закусим, коньячку вот выпьем... И с богом домой.
        — Вот тебе — домой! — орёт проводник, потрясая дулей.
        Он решительно поворачивается и идет к спуску. Шаги его, вначале очень решительные, замедляются, и он растерянно останавливается. Потом поворачивается и также решительно возвращается назад.
        — Ладно! Ты можешь мне объяснить, почему ты не идешь? — говорит он Писателю. — Только честно и без болтовни!
        — Пожалуйста! Я боюсь. Себя не знаю и не верю себе... Наверняка знаю одно: много дряни у меня в душе за жизнь накопилось. Не хочу эту дрянь людям на голову выливать, а потом, как Дикобраз, в петлю лезть. Лучше в этом своем вонючем особняке сопьюсь тихо и мирно. Иди, иди! Только не думаешь ли ты, что если мы живы сейчас, то ты нас не убил? Убил, убил! Хоть мы и живы. И не надейся. На что ты можешь надеяться с такой своей натурой? Над дочкой своей слезы раскаяния проливаешь... Ты, прости меня, как тот бандит, у которого руки по локоть в крови, а на груди татуировка: «Не забуду мать родную»... Уймись, сталкер. Не доросли мы до этого места, не нам с тобой сюда ходить за счастьем...
        — А чистеньким-то я бы, может, и не пошёл! — зло кричит проводник.
        — Заговорила валаамова ослица! — мечтательно произносит Писатель.
        — Не понимаю, — бормочет проводник, в отчаянии тряся головой. — Не понимаю я...
        — И счастье твое, что не понимаешь! Сходи туда — сразу поймешь, но тогда уже... извини! Ты ведь всегда очень высоко себя ставил, много выше всех остальных... Железный мужик, гордый и вольный, а на самом-то деле — просто скотина. И придешь ты оттуда либо калекой, тухлой гнидой приползешь, ни на что не годной от срама, либо таким уж зверем, что и Дикобраз по сравнению с тобой ангелом покажется. Все. Отстань!
        Пока они конфликтовали, Профессор уже освободил из рюкзака массивный цилиндр, тускло отсвечивающий на солнце. На цилиндре нет ни циферблатов, ни шкал, только диск наподобие телефонного в центре верхнего днища.
        — Что это у вас, Профессор? — спрашивает Писатель.
        — Это атомная мина.
        — Атомная!?
        — Да. Двадцать килотонн.
        — Откуда? Зачем?
        — Мы собирали её с друзьями... с бывшими моими коллегами. Мы решили, что это место надо уничтожить. Я и до сих пор так думаю. Никому никакого счастья оно не принесет. А если попадет в дурные руки... страшно подумать. Впрочем, теперь я уже не знаю... Они потом стали говорить, что это чудо и надежда, что нельзя убивать чудо и нельзя убивать надежду. Мы поссорились. Только ученые умеют так ссориться. Они спрятали эту мину, но я её нашёл...— Он поднимает глаза. — Вы понимаете? Я и сейчас совершенно уверен, что все это надо к черту взорвать. Это просто: набрать четыре цифры, и через час... В общем, сюда никто больше никогда не придет...
        Он долго молчит, затем добавляет:
        — И никогда больше на земле не будет такого места.
        — Бедняга... — тихо говорит Писатель. — Выбрал себе проблемку...
        — Понимаете, это общий принцип, — говорит Профессор. — Никогда не совершай необратимых действий. Но пока эта язва открыта здесь для всех — ни сна, ни покоя...
        И тут взрывается проводник.
        — Будьте вы прокляты! Какого дьявола я с вами связался? — ревёт он. — Интеллигенты хреновые! Болтуны! Пошел бы, взял деньги, не знал бы ничего, не думал бы, жил бы припеваючи, как люди живут! Запутали! Душу разъели, паразиты! А как же теперь я? А? Ничего нельзя! Туда нельзя, здесь нельзя... Значит, все зря? Навсегда зря? Никогда, значит, больше ничего?
        Он хватает Профессора за плечи.
        — Тогда взрывай ее к чёртовой матери! Тогда — никому! Хоть какая-то польза будет!
        Он обхватывает голову и раскачивается. Потом вдруг замирает.
        — Слушай! — хрипло шепчет он в лицо Писателю. — Ну ладно, я не гожусь... а жена? Ради дочери своей, а? Не я, не я, жена! Она у меня святая, у неё же ничего, кроме мартышки, нет! Жена, а?
        Он кидается к Профессору.
        — Нет! Не надо! Нельзя! Не трогай её! Другой же надежды нет!
        Профессор отстраняет его руки. И Писатель и проводник, как завороженные, следят, как Профессор с натугой отвинчивает верхнюю часть цилиндра, приподнимает её, обрывает тянущиеся провода и принимается разбирать, рвать, ломать, далеко вокруг себя разбрасывая деталь за деталью.
        В это время заходит солнце и становится темно.

Опять забегаловка

        В кафе пусто. За стойкой копошится грузный кельнер в грязной куртке. За столиком в углу расселись наши герои — грязные, оборванные, заросшие. Перед каждым — полупустая кружка пива. Писатель разглагольствует:
        — ...я представляю себе это здание в виде гигантского храма. Всё, что создало человеческое воображение, фантазия, дерзкая мысль, — всё это кирпичи, из которых сложены стены этого храма: философия, книги, полотна, этические теории, трагедии, симфонии... Даже, чёрт возьми, наиболее смелые, основополагающие научные идеи. Так уж и быть... А вот вся эта ваша технология, домны, урожаи, вся эта маята-суета для того, чтобы можно было меньше работать и больше жрать, — все это леса, стропила... Они, конечно, необходимы для построения храма, без них храм был бы совершенно невозможен, но они опадают, осыпаются, возводятся снова, сначала деревянные, потом каменные, стальные, пластмассовые, наконец, но всего-навсего стропила для построения великого храма культуры, этой великой и бесконечной цели человечества. Всё умирает, всё забывается, всё исчезает, остается только этот храм... Честно говоря, человечество вообще-то существует лишь затем...
        Профессор отхлебывает из кружки и брюзжит:
        — И вы что, берётесь ответить, зачем существует человечество?
        — Не перебивайте, — бросает Писатель. — Это невежливо. Лишь затем, — продолжает он, — чтобы производить произведения искусства! Образы абсолютной истины. Это, по крайней мере, бескорыстно...
        Пауза.
        Писатель неожиданно ухмыляется:
        — Шутка, — добавляет он, почти смущенно. — Пиво здесь... разве это пиво? Давайте ещё по одной, что ли?
        — У меня денег больше нет, — говорит Профессор.
        — И у меня нет, — упавшим голосом сообщает Писатель.
        — Вы же хвастались, что у вас везде кредит, — раздраженно говорит Профессор Писателю.
        — Да! — с вызовом отвечает тот. — Везде! А здесь нет.
        Проводник высыпает на стол несколько мелких монет пополам с мусором, двигает монетки пальцем, пересчитывая.
        — Вот, — говорит он, — на две кружки ещё хватит. Живем.
        В этот момент у столика появляется кельнер, ловко расставляет перед ними полные, с шапками пены кружки и забирает кружки с опивками. Глядя на него, проводник с извиняющимся видом стучит грязным ногтем по жалкой кучке монет. Кельнер делает успокаивающий жест и исчезает.
        — Мой читатель! — объявляет Писатель значительно. — Узнал!
        Проводник и Профессор смотрят на него — на его небритую грязную физиономию, на огромный синяк вокруг правого глаза, на окровавленную тряпку, съехавшую на лоб, — смотрят а потом, не говоря ни слова, надолго припадают к своим кружкам.
        — Нет, — говорит проводник. — Это не выпивка, ребята. Я сейчас жене позвоню, у нее десятка оставалась. Пусть принесет.
        Писатель удерживает его за рукав.
        — Какая там десятка? Да я сейчас в любую редакцию позвоню...
        Проводник отстраняет его.
        — Уймись... я угощаю, а не ты. Сиди.
        Он подходит к автомату, набирает номер, и в этот момент видит через окно жену, которая идет в сторону кафе. Он вешает трубку и возвращается к столику.
        Она подходит к столику и говорит мужу:
        — Ну, что ты здесь сидишь? Пошли!
        — Сейчас, — говорит он.— Ты присядь. Присядь с нами, ты что, торопишься?
        Она охотно садится, берет его за руку и обводит взглядом Писателя и Профессора.
        — Вы знаете, — говорит она, — мама моя была очень против. Он же был совершенный бандит. Вся округа его боялась. Он был красивый, легкий, как... А мама говорила: он же сталкер, он же смертник, он же вечный арестант... И дети — вспомни, говорила она, какие дети бывают у сталкеров... А я даже с ней не спорила. Я и сама всё это знала: и что смертник, и что арестант, и про детей. Только что я могла поделать? Я уверена была, что с ним мне будет счастье. Я знала, конечно, что и горя будет много, но я подумала: пусть будет лучше горькое счастье, чем серая жизнь. А может быть, я всё это уже сейчас придумала. Тогда он просто подошёл ко мне и сказал ласково: «Слушай, пойдем со мной!» И я пошла. И никогда об этом не жалела. Никогда. И плохо было. И страшно было. И стыдно было, и все-таки я никогда об этом не жалела и никому не завидовала. И он тоже не жалел и не завидовал. Просто судьба такая. Жизнь такая, мы такие. А если бы не было в нашей жизни горя, то не было бы лучше. Хуже было бы. Потому что такого счастья тоже не было бы, и не было бы надежды. Вот. А теперь нам пора. Пойдем, мартышка там одна.
        Они встают.
        — Это вот мои друзья, — говорит сталкер. — А больше у меня пока ничего не получилось...
        Они уходят, а Писатель и Профессор смотрят им вслед.

        © Аркадий и Борис Стругацкие (публикация с письменного разрешения Бориса Натановича Стругацкого)
        © 2011, Медиа-архив «Андрей Тарковский» (при републикации активная гиперссылка на медиа-архив обязательна!)

Система Orphus





«Вернуться к оглавлению

  © 2008–2011, Медиа-архив «Андрей Тарковский»